Рабочие люди

— Подлец! — крикнула она, чувствуя ненависть к Тимкову и злясь на себя за то, что не сумела удержать его. — Трус и подлец!.. Теперь мне ясно: ты свою драгоценную шкуру спасаешь! Только знай: мы тебя и за Волгой разыщем! Ты еще будешь держать ответ перед товарищами!

Не отзываясь, Тимков уходил все дальше…

Ольга сжала кулаки, оглянулась, но взгляд ее выражал беспомощность. Мимо уже толпами бежали, брели, ковыляли горожане, и не было, казалось, такой силы, которая могла бы остановить беженцев. Старики и женщины (а их было большинство) несли на руках и уводили с собой к Волге, на переправу, ребятишек — как своих, так и приблудных.

«Но все же как быть с ранеными?.. Пожалуй, надо сходить на перекресток и там перехватить какую-нибудь попутку, а если удастся, то и машину „скорой помощи“!..» Ольга решительно тряхнула своими короткими мальчишескими волосами и, все еще не разжимая кулаков, суровая и непреклонная, пошла вдоль мостовой, наперекор людскому потоку, обходя воронки и кирпичные завалы, отмахиваясь от сыплющихся сверху и жалящих мохнатых искр, изредка останавливаясь — и то лишь за тем, чтобы переждать паденье какой-нибудь прогорелой водосточной трубы или балконной решетки.

Ей, однако, не удалось достигнуть перекрестка — точно так же, как многим в этот бедственный день не удалось выбраться к желанной Волге. Опять возник и стал могуче нарастать слитно-тяжелый, басовитый гул, но теперь, кажется, еще более зловещий, чем прежде. Было очевидным: налетела новая воздушная армада, чтобы врасплох застать людей, вылезших из укрытий. И люди заметались среди горящих домов. Одни из них кинулись обратно в дымные парадные и подъезды; другие скатывались в воронки; третьи метались в поисках потерявшихся близких; четвертые, окаменев на месте, выставляли над головой собственные узлы; пятые прятали ребятишек под полы распахнутых пиджаков, укрывали их подолами юбок и платьев, закутывали в разные тряпицы…

Резкий металлический свист разом вспорол дымную толщу и заглушил гул и треск пламени. Заметив вблизи воронку, Ольга кинулась в нее сломя голову в надежде, что бомба дважды не попадет в одно место. В тот же миг, почти рядом, разорвалась фугаска, а за ней посыпались другие. Земля заходила волнами, и в конце концов Ольга очутилась на дне воронки, оглушенная и полузасыпанная, с раскаленной пылью в ушах и в носу.

Новый налет продолжался полчаса, не больше, а казался бесконечным. Даже когда наступила тишина, Ольга не сразу ощутила ее: так гудело, звенело в закупоренных ушах. Однако землю уже не встряхивало, комья не сыпались на спину — значит, опасность все-таки миновала! Тогда, упершись в днище воронки руками, Ольга быстро поднялась. В ту же секунду она услышала над головой захлебывающийся плач, от которого сердце сжалось и который сразу заставил забыть о себе.

Ольга выкарабкалась из воронки и тут же, среди вспученного асфальта, увидела плачущего ребенка. Пощаженный смертью, он ползал вокруг убитой матери. И Ольга, охваченная жалостью, подхватила ребенка и крепко-крепко прижала его к своей груди. Ребенок сразу же притих, а она поскорей пошла прочь, стремясь унести его подальше от гибельного места. Она шла и старалась вжимать мальчишескую головку (это был именно мальчик) в ложбинку между грудей, чтобы он не видел лежащих людей и не вспомнил бы свою мать, не расплакался снова. Ей хотелось одного: как можно скорее выбраться к Волге и там, на переправе, сдать мальчонку в чьи-нибудь надежные руки.

Свернув на боковую улицу, Ольга уже напрямую бросилась к Сталинской набережной. Повсюду огромными свечами пылали дома. Перегретый воздух пощипывал и лицо, и горло, стоило только поглубже вздохнуть. А речной свежестью так и не веяло, да и не могло веять?

Когда Ольга вышла у Театра музыкальной комедии к реке, она замерла, потрясенная. Волга, сама Волга пылала! Сплошная грива огня, чадного и шипучего, выплескивала, подобно брызжущим волнам. С высоты набережной хорошо было видно, как огненные клинья веером разбрасывались по всему великому волжскому раздолью, как их же свивало штопором, закручивало к берегу, как один из клиньев уже зацепился за пароходик, прижатый к пристани, и стал карабкаться по его борту на палубу. И люди в ужасе пятились от пылающей Волги, лезли вверх по береговой крутизне…

— Да что ж это такое, граждане? — вопрошала Ольга у беженцев. — Откуда огонь на реке?.. Да постойте же, постойте!..

Кто-то на ходу крикнул визгливо, раздраженно:

— Нефтебаки взорвались, нефть схлынула с берега!.. Спасайся, девка!..

Панический страх невольно передался мальчугану, и он заплакал, задергался. Ольга сейчас же принялась укачивать его, полегоньку даже пришлепнула, но что делать дальше — бежать вместе со всеми или подождать, когда нефть сама собой выгорит, — она решительно не знала и лишь беспомощно и тоскливо озиралась.

В это время к ней приблизился полнотелый, круглолицый человек в военной гимнастерке, очень с виду бодрый, но больно уж несуразный как своим цветущим здоровьем, так и природной жизнерадостностью здесь, среди всеобщей сумятицы.

— Жаркова? — удивился он и тут же свирепо нахмурился, точно решил усилием воли подавить естественное выражение лица. — Как ты здесь очутилась, товарищ Жаркова?

— Ехала к брату в обком, а тут бомбежка, — принялась объяснять Ольга, узнав в подошедшем Алешиного сотоварища, секретаря обкома по пропаганде Водянеева.

— Откуда у тебя этот бутуз?

— Мать у него убило, ну я и подобрала мальчонку.

— Это правильно, но его надо сейчас же отнести в Дом грузчиков, — распорядился Водянеев. — Там ребенка накормят… и вообще примут меры для эвакуации.

— Хорошо, хорошо, — кивнула Ольга. — А вы не видели, случаем, Алешу? Что с ним?

— Не волнуйтесь. Алексей Савельевич жив и невредим. Час назад видел его на Пензенской улице. Он руководил спасением раненых бойцов из горящего госпиталя. А что думает делать Ольга Савельевна?

— Я, право, не знаю… Обстановка сама подскажет…

— Советую подключиться к работе комсомольских спасательных отрядов. Желаю успеха!

Водянеев поощряюще улыбнулся и тут же с неожиданным проворством перемахнул через парапет. Затем, призывно вскидывая то одну, то другую руку, он стал спускаться к Волге, навстречу карабкающимся беженцам. А Ольга наискосок через сквер побрела к белеющему сквозь деревья Дому грузчиков.

Сюда беспрерывно подходили пареньки и девчата в пожарных касках, с пунцовыми нарукавными повязками. Они тащили упиравшихся плачущих ребятишек; они, как бы играя «в лошадку», несли их на взгорбках; они толкали перед собой детские коляски, откуда испуганно таращились глазенки-пуговки…

Малыш Ольги до того пригрелся у груди, что ни в какую не хотел с ней расставаться. Пришлось его силком оторвать от себя и поскорей передать суровой и усталой женщине в белом халате. Малыш сейчас же разревелся, а Ольга, чтобы только самой не расплакаться от жалости к нему, поспешно вышла из коридора… И здесь же, в дверях, она столкнулась с высоким, очень тоненьким юношей с темными, без блеска, застывшими глазами, в то время как его бледное лицо нервно подергивалось.

— Юшкова, Семенихина… и вы, вы! — крикнул он в коридор и одновременно ткнул в плечо Ольги острым пальцем. — Скорей бежим к «Интуристу»!.. Немец поджег госпиталь!..