Рабочие люди

Как бы предостерегая, неподалеку от берега бултыхнулся в воду немецкий снаряд, вышиб из глубины тонкий голубовато-белый столб с рассыпчатой вершиной, пустил по голубой глади черную сыпь осколков.

«Экая, подумаешь, невидаль!» — Савелий Никитич презрительно-горделиво выпятил нижнюю рыхловатую губу и перевел свой застоявшийся мрачный взгляд на причалы.

Однако не распогодилось в капитанской душе; наоборот, раздражение только усилилось. У причалов жались буксиры, катера, баркасы — серо-голубые, под цвет взбаламученной воды, в маскировочных ветках, с виду беспомощные, просто жалкие в своей вынужденной трусливой неподвижности, тихонько и как-то виновато посапывающие паром.

«Тьфу! — сплюнул Савелий Никитич. — Хоть бы глаза мои не смотрели на этакое безобразие! Сейчас всякая промешка смерти подобна, а вот мы, горе-капитаны, будем до самой ноченьки отсиживаться в заводи… Да как же терпеть такое непотребство? Нет, надобно мигом разыскать Водянеева, и пусть-ка он дает свое согласие на дневные рейсы — не перечит!»

Савелий Никитич покинул затишек под навесистым береговым козырьком и, ширококостный, осадистый, стал цепко, безо всякого крена, спускаться по песчаному, уже в тени, склону к солнечно-знойной, ослепляющей отмели. И куда бы он ни ступал, везде, буквально на каждом шагу, ютилась под защитой высоких правобережных круч непрочная человеческая жизнь. Вон сидит боец в толстой, наподобие чалмы, накрутке из бинтов и жадно, с чмоканьем и присвистом, всасывает в себя тающую мякоть огненно-красного арбуза; вон под брезентовым тентом, содранным, видать, с пассажирского парохода, лежат, пласт пластом, или корчатся на своих простреленных шинельках тяжелораненые, пока их не уносят в ближнюю дощатую хибарку, на операцию, молчаливые жилистые санитары в окровавленных халатах; а вон какая-то девчушка в гимнастерке, очень худенькая, стоя в воде прямо в кирзовых сапогах, умывает, как маленького, солдата-усача с богатырской грудью в рубцах, который просит всхлипывающим, тонким голоском: «Отвези ты меня за Волгу, сестричка!.. За Волгу, слышь, отвези!..»

У булыжного взвоза Савелий Никитич поневоле задержался: с нагорья, от Дома техники, спускались под гул канонады, с заглушаемым стуком колес, развалистые степные подводы, а в них — все те же раненые… И старик вздохнул, нахмурился и стал исподлобья вглядываться в бледные даже под слоем пыли, перекошенные болью и встрясками однообразные солдатские лица. Кто знает, может, и мелькнет среди них знакомое, сыновнее! Да и то сказать: уж лучше бы видеть сына раненым, контуженным, но живехоньким, чем мучиться неизвестностью, думать-гадать, где сейчас Прохор, какая беда стряслась с ним?..

Подводы проехали, и Савелий Никитич побрел дальше, уже печальный, забывший начисто о злополучном Водянееве, от которого, казалось, зависело душевное спокойствие. Он шел и теперь мучился уже не столько страданиями других, сколько собственной отцовской болью: ох, давно, давно нет весточки ни от младшего сына, ни от дочки Ольги!.. Оба они горячие, все в батьку норовом, а этак и голову легко сложить!

— Эй, капитан, куда тебя несет без руля и ветрил? — внезапно окликнул смешливый голос. — Давай-ка задний ход, не то на мель сядешь!

Савелий Никитич вовремя остановился, иначе не миновать бы столкновения. Прямо перед ним, вокруг смолисто-духовитого костерка и прикопченной армейской каски, заменявшей котелок, сидели по-мирному, со скрещенными ногами, рабочие в спецовках: и те, которые направлялись за Волгу, за Ахтубу, на призывной пункт в городок Ленинск, и те, кто имел строжайшее предписание ехать в глубокий тыл, на уральские заводы.

— Садись, сухопутный капитан! — предложил все тот же смешливый голос. — Сейчас ушица знатная сварится. Немец-то страсть сколько рыбы наглушил!

Эта бойкая веселость, особенно после того как минувшей ночью немцы потопили катер «Емельян Пугачев» и несколько лодок с беженцами, казалась глупой и попросту оскорбительной. Савелий Никитич невидяще и тем не менее сурово глянул в сторону развеселого добряка, буркнул невпопад:

— Водянеева не видели?

— Да здесь, здесь он только что толкался, честной народ агитировал! — все брызгал смешинками озорноватый голос, наверно, очень молодого и беспечного парня, который, видать, еще не успел сполна хлебнуть горюшка. — И, поверьте, у него так же, как и у вас, папаша, в животике зверски урчало, — прибавил говорун с комичным вздохом соболезнования. — Однако ж товарищ Водянеев тоже от нашей рабочей ушицы отказался. Потому — гордый или шибко занятый, уж и не знаю, как доложить вашему капитанскому величеству.

Отмахнулся Савелий Никитич досадливо (дескать, отвяжись, худая жизнь!) и отошел поскорей от пахучего костерка, стал еще въедливее приглядываться… Если там, под тенистыми кручами, располагались почти одни раненые, то здесь, на отмели, среди сырых щелей-укрытий, ям и воронок с выгнутыми над ними, наподобие крыш, железными листами, по-таборному сгрудились дети, женщины, старики, те же рабочие с разбомбленных и сгоревших заводов. Здесь же, в тесном соседстве с узлами, баулами, фанерными чемоданчиками, сундучками, по-слоновьи тупо задирали свои стальные хоботы зенитки и, словно некие древесные обрубыши, торчали сдвоенные и счетверенные пулеметы — защита всего этого мирного люда.

«Да, скопилось народу — больше некуда! — опять стал раздумывать Савелий Никитич. — А все потому, что упущение сделал мой Алешка. Ему бы эвакуацию населения начать загодя, к примеру, еще в июле, а он в августе спохватился, когда фашист подступил вплотную. Вот и маемся теперь! А ты, Алеха, уважаемый обкомовский секретарь, хоть сотни уполномоченных и комиссаров присылай на суда, но ежели только ночью будет переправа — не выгорит наше с тобой спасательное дело. Без риска тут не обойдешься, так и знай!»

Из-за полынно-седоватых, прижженных круч вдруг вылетел желтобрюхий «мессершмитт», хлестнул пулеметными очередями — словно ливень с градом прошумел, короткий и неистовый. Но низкий лёт, а также крутизна берега не давали возможности вести прицельный огонь по узенькой отмели: трассирующие пули скользили поверх голов, они лишь расщепляли сходни и трапы, дырявили трубы пароходов, отзывались стонущим звоном в стальной палубной обшивке да буравили воду, заставляя ее подплясывать фонтанчиками. Тем не менее все живое начало прятаться. Боец в чалме из бинтов выронил арбуз и кинулся в траншею, сползавшую с горы; подводы круто свернули, с явным намерением втиснуться в овражную расщелину; рабочие, которые было собрались насладиться ухой, не хуже купальщиков нырнули в ближнюю воронку, под железный лист; а женщины, дети и старики — те метнулись под защиту берега, чтобы забиться в круглые норы-долбленки, напоминающие просверленные ласточкины гнезда. Ибо каждый, по опыту, знал: «мессершмитт», развернувшись над Волгой, вернется и начнет в упор поливать свинцом.

И только один Савелий Никитич ничего не желал знать. Выпятив нижнюю губу с прежним горделивым презрением, он продолжал невозмутимо шествовать по отмели. Приученный к постоянной опасности на воде, он и тут, на суше, старался как бы не замечать ее. А впрочем, теперь в его неторопливых и веских шагах, особенно же в накренившемся вперед грузноватом теле угадывалось упрямое стариковское бесстрашие, даже, пожалуй, вызывающее среди всеобщего смятенья. Казалось, теперь Савелий Никитич испытывал судьбу и хотел доказать, что погибнуть можно скорее на берегу, чем на реке, а посему — нечего выжидать темной ночки, отдавай швартовы!..

Судя по нарастающему гулу с Волги, «мессершмитт» уже развернулся над стрежнем. Справа и слева от Савелия Никитича дружно зачастили сдвоенные и счетверенные пулеметы. Однако по-прежнему были неторопливы его шаги и так же упрямо кренилось вперед тело.

Неизвестно, чем обернулась бы эта «прогулка» на виду у самой смерти, если б из-за ближнего фонарного столба не выскочил кто-то, под стать Савелию Никитичу, ширококостный, осадистый, и не схватил его за руку, не рванул на себя…

II