Рабочие люди

После посадки детей санитары начали переносить на катер тяжелораненых. Их укладывали на носовой и кормовой палубе всплошную, головой к тюкам. Катер стал заметно оседать. Савелий Никитич все чаще высовывался из рубки и поглядывал на небо: как бы опять не припожаловал «мессершмитт»!..

Его было чем встретить. На носовой палубе к лебедке был прилажен мелкокалиберный ручной пулемет. Комиссар Вощеев, перешагивая через ноги раненых, подошел к нему, по-свойски положил руку на ствол. Это означало конец погрузки и одновременно сигнал к отплытию. Савелий Никитич сейчас же крикнул жене: «Отдать швартовы!» А спустя несколько секунд он уже отдавал распоряжения механику-мотористу, и каждый раз в ответ согласно звякал звонок машинного телеграфа.

Развернувшись осторожно, без того волжского щегольства, какое обычно выделяло «Абхазца» в мирное время, перегруженный катер наискосок речному течению направился к песчаному ухвостью Зайцевского острова. Но чтобы нырнуть под защитную тень его развесистых осокорей, «Абхазцу» требовалось преодолеть довольно широкий и к самому Рынку тянущийся открытый плес правого рукава Волги, где к тому же течение было навальным.

— Полный, полный! — клокотал в переговорной трубке застарело-хрипучий голос капитана, в то время как его расплющенные ботинки выбивали дробь. Впрочем, в глубине души он уповал на замешательство немцев при виде дерзкого катера, на то, что «Абхазцу» удастся проскочить речной рукав, прежде чем враг опомнится и откроет огонь.

Не тут-то было! Засвежевший по-вечернему воздух разодрали с каким-то сырым и оттого еще более противным свистом немецкие, видимо, танковые снаряды. Несколько водяных столбов хлестко подскочили вблизи катера, у правого борта; белые кудреватые их вершины на миг зарумянились на солнце. Затем, уже с левого борта — словно кто веслами хлобыстнул по воде — разорвались сплошняком мины.

Дрогни сейчас капитан, направь он свое суденышко подальше от разрывов снарядов или шлепков мин — беда была бы неминучей. Но Савелий Никитич преотлично знал, что ни один, даже самый настырный артиллерист не будет дважды бить по одному и тому же месту, поэтому он направил катер туда, где только что упали снаряды. И жалеть ему не пришлось! Спустя примерно минуту вскинулся из речной утробы зеленовато-мутный, пропесоченный столб и тут же рухнул прямо на пенистый след вовремя ускользнувшего «Абхазца».

В рубку бесшумной мышкой проскользнула жена, глянула вопрошающе, встревоженно черными бусинками глаз.

— Да целехонек, целехонок твой Савелка! — поморщившись, проворчал Савелий Никитич. — Шла бы ты лучше в пассажирскую каюту, а то небось ребятишки воют, скулят по-щенячьи!

Олимпиада Федоровна даже не шевельнулась, только произнесла кротко:

— Я же рулевой, Савельюшка. И ты же сам наказал быть безотлучной на случай беды.

— Ну и торчи, мозоль глаза! — выкрикнул капитан. — А только не будет мне замены! Вот встал и буду стоять без единой царапинки. И фрицы ничегошеньки не дождутся!

Несмотря, однако, на незлобивую перебранку с женой, Савелий Никитич примечал все новые, дальние и ближние, разрывы снарядов. Его руки в набухших фиолетовых жилах автоматически точно раскручивали штурвал. Катер уверенно выбирался из лабиринта подплясывающих смерчей-взрывов на гладкое разводье.

Но вот Савелий Никитич приметил: водяные столбы все ближе подступают к судну. Значит, теперь следует не столько лавировать, сколько напрямик пробиваться к острову.

На первый взгляд, это решение капитана, казалось, было порождено отчаянием; на самом же деле оно было вызвано простейшим расчетом — поскорей, пока водяные столбы не сомкнулись, выйти из опасной зоны. Савелий Никитич крутанул ручку машинного телеграфа, поставил ее на «полный ход». И катер затрясся от крупной дрожи внезапно переключенного двигателя, стал набирать скорость. Так что вскоре впереди зажелтело песчаное ухвостье Зайцевского острова, запестрело среди осокорей совсем по-мирному развешанное белье и ржавчиной выделились из сочной поречной листвы жухлые ветки шалашей, где ютились бездомные горожане, — ютились вперекор приказам гражданских и военных властей.

Эх, хорошо было бы сейчас проведать на острове жену Прохора и внучаток, а заодно сделать там передышку, чтобы и раненые хоть на миг забыли свою беспомощность, такую гнетущую посреди глубокой Волги, да чтоб и малыши опамятовались от пережитого страха! Но остров, что там ни говори, являлся лишь отсрочкой. Требовалось, наоборот, безостановочно плыть дальше, на раздолье уже левого волжского рукава, ибо только там, на луговом берегу, ожидало раненых и детей прочное пристанище. И Савелий Никитич не сбавлял скорость катера. Он не сделал бы этого, появись даже прилипчивый «мессер». Ведь за дерзким «Абхазцем» наблюдали с обоих берегов дружки-капитаны и, наверное, уму-разуму набирались, прикидывали, как они сами поведут буксиры и баркасы при ясном погожем деньке. Да и что сказал бы сын родной, ежели батька забился бы под островную корягу?..

По дребезжащему стрекоту ручного пулемета с носовой палубы Савелий Никитич догадался о появлении «мессершмитта». Почти невидимый со стороны солнца, он скользнул над дымами города в чистый речной простор и сразу же увидел свою жертву, тем более что катер уже вышел из-под защитной тени деревьев на плес. И сейчас же грузно, камнем, свалился в пике. Прерывистый вой мигом заглушил жиденькую пулеметную стрекотню.

Впрочем, Савелий Никитич не очень-то надеялся, что комиссар Вощеев отпугнет вражеский самолет; он полагался только на себя. Поэтому он высунулся из рубки — ровно настолько, чтобы видеть «мессер» и установить направление его полета. Затем он круто, со спокойным бешенством, повернул штурвальное колесо. А спустя несколько секунд в каких-то десяти метрах от левого борта плюхнулась бомба… Разрыв был глухой, глубинный. Песчано-илистая, со дна, жижа хлестнула в борт. Катер отшвырнуло; его палуба вмиг превратилась в крутую скользкую горушку; дощатая рубка накренилась, захрустела.

— Держись!.. Снесет!.. — крикнул Савелий Никитич жене и сейчас же сам покрепче вцепился в штурвал, чтобы не отбросило к правому борту. Да малость припоздал он со своей тревогой-заботой: сверху уже обрушивались тонны взметенной пропесоченной воды, окатывали с ног до головы и самого капитана, и его безотлучного рулевого.

Но если грузный Савелий Никитич устоял на месте, то худенькая Олимпиада Федоровна была сразу же выброшена из рубки на палубу — да, к счастью, прямо на тюк верблюжьей шерсти.

— Жива, целехонька? — окликнул муж, отфыркиваясь, силясь проморгаться, как только что вынырнувший пловец.

— Здесь я!.. Живая! — отозвалась жена. — Плыви спокойно, Савельюшка!

Но какой уж тут покой! Даже сквозь водяные набрызги на смотровом окне рубки Савелий Никитич разглядел, что «мессершмитт» разворачивается с явным намерением атаковать в лоб. Теперь нужно было уловить точное направление самолета и в зависимости от этого менять направление катера, иначе не избежать прицельного попадания бомбы.

Савелий Никитич крякнул и резко раскрутил штурвальное колесо влево. Катер, еще круче накренившись (теперь уже по собственной воле), отвалил в сторону. Олимпиада Федоровна, которая совсем было встала на ноги, снова привалилась к тюку. А многие из раненых, Наиболее беспомощные, и впрямь, как с горушки, начали съезжать и скатываться с правого, задранного борта к левому, опавшему. Стоны людские слились в один вопль невыносимой боли. Однако свист пролетевшей над катером бомбы наверняка примирил раненых с мученьями: смерть вновь пощадила.

Радоваться, впрочем, было рановато. Разозленный промахами «мессер» теперь наверняка начнет пулеметную пристрелку… Вот он опять сделал крутой разворот, и Савелий Никитич на миг увидел его бронированное подбрюшье серовато-желтого, болотного цвета. Не трудно было догадаться, что воздушный разбойник на этот раз накинется сбоку. А коли так — надобно швырять катер из стороны в сторону: авось и не прошьют его пулеметные очереди поперек, а скользнут вдоль бортов!..

Отныне Савелий Никитич резко и сильно раскручивал штурвал то влево, то вправо. «Абхазец» сразу приобрел вихляющую «походку», которая не позволяла вести прицельный огонь. И взбешенный пилот, не сдержавшись, еще с дальнего захода выпустил по катеру длинную очередь из крупнокалиберного пулемета. Но пули только взвили фонтанчики у борта: катер увернулся-таки!.. Теперь «мессер» мог делать заход только в сторону низкого, ослепляющего солнца; а это обстоятельство не сулило никакой выгоды стервятнику, зато как нельзя лучше благоприятствовало Савелию Никитичу.