Раннее
Шрифт:
– Всю жизнь жить с расслабленным мозгом?
– А что? Некоторые люди только об этом и мечтают. Ладно. Нам пора заканчивать беседу. Я и так вас утомил. Попытайтесь заснуть и ни о чём не думайте. Я попрошу сестру дать вам снотворное.
– Не надо. Я и так хочу спать.
– Вот и замечательно.
Белый халат удаляется, и я слышу стук закрываемой двери.
* * *
Возле моей койки сидит темноволосая девушка с накинутым на плечи белым халатом.
– Белый цвет – символ чистоты и
Она вздрагивает.
– Вы проснулись? А я даже не заметила.
– Кто вы?
– Я – Надя. Мы с вами в одном кабинете работаем. Значит, вы совсем-совсем ничего не помните?
– Не знаю. Врач запрещает вспоминать.
Она дотрагивается до бинтов на моем плече.
– Ничего, – говорит она. – Скоро вы выздоровеете, и всё будет хорошо.
– Надеюсь. Но доктор говорит, что память, скорее всего, не вернётся. И я всю жизнь буду считать на пальцах, а не в уме.
– Мне так жаль…
– Да нет, не надо меня жалеть. Если я действительно прыгнул с крыши, как говорят – значит, я получил, что хотел.
– А я почему-то не верю, что вы прыгнули с крыши. И вы, и эта собака.
– Собака? Какая собака?
– Ваша собака погибла. Ой, простите. Я совсем забыла, что вы ничего не помните.
– Нет-нет, собаку я немного помню. Так она погибла?
– Да. Напоролась на ветку дерева.
– И вы всё-таки не верите, что я прыгнул с крыши?
– Не верю. Вы не могли. По-моему, самоубийство – это слабость. А вы производили впечатление очень сильного человека.
– А сейчас уже не произвожу?
– Трудно сказать. Наверно, виной всему эти повязки, больничная обстановка…
– Тогда помогите мне снять повязку.
– Нет! Не надо! Что вы делаете? Доктор!
* * *
Врач сидел, склонившись надо мной.
– Вы спокойны? – спросил он.
– Да.
– Не будете больше делать глупости?
– Не буду.
– Ладно. Значит, я больше не буду колоть вам снотворное. И вы обещаете не насиловать свой мозг?
– Обещаю. Когда меня выпишут?
– А куда вам торопиться?
– Может, в повседневной суете всё уляжется. Сейчас я чувствую себя так, как если бы меня поставили в угол и приказали не думать о белом медведе.
– Наверно, вы правы. Я не буду тянуть с выпиской. Думаю, через недельку или две вас можно будет отпустить. Разумеется, вы будете приходить сюда на осмотр. Меня беспокоит только, что у вас нет родных, и некому о вас позаботиться. Но я попрошу вашу знакомую…
– Нет, доктор, не надо. Это будет для неё обременительно.
Откуда-то из чёрной бездны всплыла фраза: "Спасибо, конечно. Но с какой стати?"
– Ну как пожелаете. Можете попросить вашего друга, Чикина, чтобы он занимал вас какими-нибудь отвлечёнными разговорами. Больше гуляйте. Начните собирать марки. Смотрите глупые фильмы по телевизору. На работе займитесь чем-нибудь монотонным. Пройдёт некоторое время, и вы совершенно не будете чувствовать своей неполноценности…
* * *
Через
неделю меня действительно выписали. До дома меня провожала Надя, поддерживая под руку.– Мне очень неловко, – сказал я ей. – Вы так за меня беспокоитесь.
– Не подумайте чего лишнего, – сказала Надя. – Просто я вижу, что вам плохо, и не могу не помочь.
– Спасибо.
В последующие дни она часто заходила ко мне, приносила какие-то фрукты, хоть я и отказывался, прибиралась в квартире, мыла посуду. Мне это очень не нравилось.
– Надя, я инвалид все-таки не руками, а головой, – говорил я.
– Разве я вам мешаю? – удивлялась она. – А для меня это удовольствие – чувствовать, что я кому-то нужна.
Угнетала прежде всего работа. Десятки сочувствующих взглядов, охов и вздохов…
Собственно, я был нужен там только как объект всеобщей жалости – после травмы в мои обязанности входило переписывать длинные списки каких-то клиентов из регистрационного журнала в специальную тетрадь.
Подозреваю, что и тетрадь эту завели только для того, чтобы создать мне занятие. Но я не хотел об этом думать, и старательно тратил пасту в авторучке все 8 рабочих часов.
Приходя домой, обычно включал телевизор и засыпал в кресле. Надя, которая выпросила у меня ключи, часто, приходя ко мне, заставала меня за этим делом и потом выговаривала:
– Осторожнее вы с телевизором, Владимир Сергеевич. А если он взорвётся?
– Ну и Бог с ним, – говорил я. – На что я теперь годен?
Она не находила, что ответить.
Один раз я взглянул на себя в зеркало. И мне стало страшно – на меня смотрело бессмысленное лицо без малейшего проблеска разума. Я стал таким, боясь пошевелить лишней извилиной или – не дай Бог – заглянуть за завесу чёрного мрака, где скрывалось моё прошлое.
Поняв, что так жить нельзя, я попытался придумать себе занятие, которое, с одной стороны, отвлекало бы от мрачных мыслей, с другой, было бы интересным, полезным и требующим хоть какой-нибудь фантазии.
Я купил кучу альбомов для рисования, акварельные краски, и стал рисовать. Однако вскоре понял, что художник из меня никудышный – на моих рисунках небо получалось неизменно серым, люди – косоглазыми и длинношеими, а Солнце – похожим на медный пятак.
Тогда я забросил мазню и просто целыми днями сидел в кресле. Телевизор уже не включал – боялся заснуть. Когда приходил Чикин или Надя, я неизменно начинал какой-нибудь бесплодный разговор – о том, сколько что стоит на рынке, когда наконец затянется озоновая дыра и кто из моих сослуживцев сломал ногу или женился.
Странно, но только спустя примерно месяц я заметил на полке ряд чёрных тетрадей, исписанных моим почерком. С надеждой подумал, что это дневники, но оказалось, что это большое собрание пословиц и считалок.
Надя оттаскивала меня от них, утверждая, что читать мне вредно, но я возражал, говоря, что не читаю, а просто рассматриваю буквы.
Оно, пожалуй, так и было на самом деле, потому что смысла большинства пословиц я не мог осознать.
Но вот однажды я перевернул последнюю непустую страницу и прочитал: