Рассказы
Шрифт:
— Саляхи, дитя мое, прошу тебя: пожалей мои старые кости, оставь мне перину и кошму. Работать я уже не в силах. Придется продать козу. Тогда и уплачу за все, что прикажешь…
Но Саляхи не пожалел бабушку Сарби.
— Когда продашь козу и придешь к нам с деньгами, тогда и выкупишь свои вещички. Да не тяни долго, иначе пропали твоя перина и кошма. Всем вам дается срок до следующего базарного дня. Больше мы ждать не будем.
И перина, и кошма бабушки Сарби полетели на телегу.
Нам, мальчишкам, было очень интересно: какие вещи будут выносить из дома дяди Мурата? Ведь он богатый
Но подвода проехала мимо дома дяди Мурата.
Значит, в его кубышке нашлись деньги, чтоб уплатить сборы в срок. Ему нечего было бояться. С довольным видом он стоял у ворот, засунув руки в карманы.
На дядю Мурата не кричали, не замахивались на него шашкой, как на Хабира-агая, не потешались над ним, как над бабушкой Сарби. Староста и стражник даже поздоровались с ним за руку, немного постояли вместе, чему-то посмеялись. Бедному горе, богатому смех!
Ничего не взяли и у нашего соседа дяди Гинията. Не смогли взять, дом был заперт на замок. Десятские отбили кулаки, барабаня в ворота, им никто не открыл. Хитрый дядя Гиният куда-то ушел.
Тот же всезнающий парень объяснил нам, что сбить замок десятские не имеют права.
Почему мы не догадались уйти и запереть наш дом на замок?
Но теперь уже было поздно. Подвода остановилась возле наших ворот.
Мне было больно смотреть, как побледневший от волнения отец встречал незваных гостей. Он проворно вышел навстречу, жалкий, приниженный, как будто виноватый в том, что родился и прожил жизнь бедняком.
Никто не ответил на его вежливое приветствие и почтительный поклон.
Староста Саляхи строго спросил:
— Ну, Хисмат, приготовил деньги? Расплачивайся, да поскорее! У нас дел по горло.
Отец еще больше съежился, словно пойманный с поличным воришка. Переминаясь с ноги на ногу, он теребил свою начинающую седеть бороду.
Когда он наконец заговорил, голос его дрожал.
— Я не смог приготовить денег, Саляхи-агай. Но я собираюсь наняться к кому-нибудь жать рожь и попрошу задаток. А может тебе самому нужен работник, Саляхи-агай? На твоем поле я бы старался изо всех сил…
Но староста не дал отцу договорить:
— Ты что придумал? Залез в долги и еще деньги у меня выпрашиваешь?! Думаешь, у меня их куры не клюют?
Чем мог заплатить долги отец? Своими трудовыми руками. Но, видно, у старосты и без него хватало работников.
— Нищета, Саляхи-агай, нищета… — словно извиняясь, забормотал отец. — Нищета просит. Оставьте нам наши вещи. У кого-нибудь я постараюсь занять деньги и заплачу…
— Об этом надо было думать раньше! — отрезал староста.
Он позвал стражника и вместе с ним направился в наш дом.
Мы, мальчишки, прильнули к окнам.
Я думал, что, когда они своими глазами увидят нашу бедность, им будет стыдно что-нибудь у нас взять.
Но они не постыдились, и наши самовар и тюфяк были брошены на подводу.
А потом мы стояли у ворот всей семьей, глядя, как насильно увозят от нас наши вещи. Отец еще больше понурился, у матери на глазах блестели слезы.
Конечно, вещи были старые. Самовар весь в латках, вроде моей рубашки. Но как он весело шумел, словно напевал песенку,
когда вокруг него собиралась вся наша семья.Мы привыкли к нашим вещам, и они к нам привыкли. Хотя они и неживые, но, по-моему, им было грустно расставаться с нами, покидать наш дом.
И мне было их очень жалко. Особенно самовар.
III
Подвода уехала. Улица утихла.
Я снова вернулся домой. И сразу же почувствовал перемену. Наш дом уже не такой, как прежде. Там, где раньше лежал тюфяк, — пустота.
Мать пыталась закрыть эту пустоту двумя маленькими подушками, на которые не польстился староста Саляхи.
Взбивая подушки, мать заговорила. И голос у нее тоже был не такой, как раньше, словно чужой.
— Где бы найти денег, чтобы выкупить хотя бы тюфяк… Ведь это память о моей матери и мое приданое. Это первая вещь, которую я, молодая, когда мы поженились, принесла в свой новый дом. Потому-то он мне так дорог…
— Да ты не горюй, — откликнулся на жалобы матери отец. — До базарного дня раздобудем денег и выкупим и тюфяк и самовар.
Хотя в голосе отца не было уверенности, что он может выполнить свое обещание, мать успокоилась. Вспомнила, что время обедать, все, наверное, проголодались, надо поставить самовар.
Наш самовар увезли, и мы пошли просить у дяди Мурата и его жены. Но соседи нам отказали:
— Самовар нам самим нужен. Скоро вернутся работники с поля, надо же их чаем попоить.
Ну зачем они хитрили, зачем лгали? Ведь у дяди Мурата три самовара, хватило бы и для работников, и для нас.
Нашу мать не огорчил отказ. Она спокойно сказала:
— От богатого добра не жди. Ничего, обойдемся! Не дай бог зависеть от этих скряг.
Мать поставила на огонь казанок, когда вода вскипела, заварила цветы травы матрешки. Эту душистую заварку мы и пили, настоящий чай был нам не по карману…
Но на этот раз привычный чай никому не понравился.
— Пахнет железом! — поморщился отец.
А нам, ребятам, было скучно без веселой песенки самовара. Ведь казанок не способен петь.
Потом в этом же казанке мать сварила суп из борщевника. Но и он показался нам не таким вкусным, как раньше.
В это время к нам пришла бабушка Сарби и начала жаловаться на свою горькую судьбу.
Одна она. Сына Фаттаха забрали в солдаты. С прошлой осени мать ждет от сына весточки. Но Фаттах молчит. Может, его уже нет в живых? Другого сына, Салиха, освободили от воинской службы, чтобы он мог содержать престарелую мать. Салих уехал искать на заводе работу и пропал. И от него нет вестей.
Одна она. Заработать серпом, как раньше, не может, никто не наймет жать старуху, да и нет у нее сил. Ноги плохо ходят, все тянет прилечь. Но не полежишь на голых досках, а кошму и тюфяк забрали. И нет денег их выкупить.
Вот она и пришла к нам с просьбой:
— Хисмат, дитя мое! У тебя доброе сердце. Помоги мне!
Отец удивился:
— Но чем я могу помочь тебе, бабушка Сарби? У меня у самого нет денег.
— Хисмат, дитя мое! Я не денег прошу. Помоги мне в базарный день продать козу. Думаю, должны дать за нее три рубля. Она того стоит. Тогда можно будет выкупить мою перину и кошму.