Рассказы

Я готов был слушаться и отца и мать, но мой новый серп меня плохо слушался. Какой-то он тупой, неповоротливый, неудобный… Зря я не отдал его Салимэ!

Но родители подбадривали меня:

— Ничего, ничего получается, а потом будет ещё лучше…

Ныли большие пальцы на руках, но я снова нагибался, врезаясь серпом в гущу ржаных стеблей.

Я обрадовался, когда мать позвала обедать, хоть немного передохну. За обедом я всё поглядывал в поле: там стояло пока всего только двадцать, но моих снопов.

IV

Свою рожь мы убрали, но с новым серпом я не расстался. Мы нанялись жать рожь местного богача Салима-аги.

— Отдыхать будем потом. В страдную пору только и заработаешь, — любил повторять отец.

Первый день я жал вместе со взрослыми от утренней зари дотемна. Никто на меня не жаловался, и я не жаловался на свой серп.

На другой день мы услышали стук колёс. Это приехал бай проверять нашу работу.

Он оставил тарантас на краю поля и зашагал в нашу сторону медленно, озираясь, словно чего-то искал. Я понял: Салим-ага выискивал оставленные нами колоски.

Отец пошел ему навстречу и вежливо приветствовал хозяина. Но бай словно не слышал отцовского приветствия, он начал разговор с попреков:

— Галиахмет, так работать не годится. Грязно жнёшь. Слишком много хлеба остается в поле.

Бай помахал колосками, зажатыми в руке.

Отец стал оправдываться:

— Мы работаем честно и добросовестно, но за каждым колоском не углядишь. Если бы ты сам жал свою рожь, и после тебя бы тоже остались колоски.

Но бай продолжал твердить своё:

— Раз нанялись убирать мой хлеб, то должны работать чисто. Не зря я деньги плачу!

Бай искал повод, к чему бы придраться. Его бегающие глаза остановились на мне:

— А что здесь делает этот мальчишка?

Отец не успел ответить, как бай подошел к копне и, присмотревшись, взял в руки мой сноп.

— Слабо завязано. Когда такой сноп будут переносить, он рассыплется. Так дело не пойдет. Это ты вязал сноп?

Я молчал и, опустив голову, разглядывал свой серп.

— Разве можно доверять серп мальчишке? Какой из него жнец? Он только портит хлеб.

Лицо моё вспыхнуло от обиды. Я считал, что за это время уже научился. А оказывается, я жну плохо. Я только порчу хлеб!

Сперва отец разговаривал с баем сдержанно, но поскольку бай не унимался, отец не вытерпел и начал наступать сам:

— Вряд ли ты, Салим-ага, найдёшь работников лучше, чем наша семья. Но если тебе не нравится наша работа, на тебе свет клином не сошелся. Пойдем к другому хозяину, который не будет нас попрекать так долго и незаслуженно.

Тут Салим-бай уже заговорил по-другому:

— Не горячись, я не хотел тебя обидеть, Галиахмет. Я только хочу, чтобы в поле не оставались колосья. Каждый хозяин заботится о том, чтобы его рожь была чисто убрана.

Потом Салим-бай перевел разговор на погоду, вспомнил прошлый дождь. И начал прощаться.

Стук колёс его тарантаса затих, и мы вздохнули свободно.

Отец был очень доволен, что осадил бая.

— Как разошелся! И это плохо, и то плохо! Думает, раз он богатый — ему всё позволено, может зря обижать честных людей. Да не на такого напал. Я ему не спустил. А когда он понял, что не очень-то мы в нём нуждаемся, — сразу на попятный!

— Ещё бы! — усмехнулась мать. — Дорого ему обойдётся, если мы уйдем. Пока будут искать новых работников, рожь осыплется. А мы без него не пропадём. Вчера я встретила жену Ахмет-бая. Говорит: «Поработали бы у нас, нам нужны хорошие жнецы».

— Все знают, что мы хорошие жнецы, — гордо выпрямился отец. — Вот Николай тоже ищет работников. Предлагал мне за десятину по восемь рублей и еще, говорит, дам фунт сахару и четвертушку чая.

Мы с сестрой Салимэ переглянулись. Оказывается, такие жнецы, как в нашей семье, нарасхват!

И снова заговорил отец:

— Не часто выпадает такой урожайный год, когда бедняки вроде нас смогут на заработанные деньги купить себе необходимое. Будем работать, сколько хватит сил!

И снова зашуршали соломины, срезаемые серпами.

Мой новый серп будто стал острей, да и мои руки двигались быстрей. По-моему, мы оба были довольны друг другом.

Мы жали молча, и каждый думал о своем: отец — о самоваре, мать — о корове, сестра — о шали, я — о бешмете, который заработаю своим серпом, когда научусь жать.

Хорошо бы в новом бешмете пойти в школу!

Очень мне хочется, чтоб он был красным. Самый на свете красивый красный цвет.

1926 г.

Наемный работник

Перевела Н. Надеждина

Тогда я был еще совсем маленьким. Мои родители находились в услужении у бая Кабирова. Отец служил и кучером, и конюхом, и дворником, должен был выполнять всё, что прикажет хозяин.

А мать не только стряпала на кухне у бая, но и доила его коров, стирала бельё, ей доставалась самая грязная работа.

Дом Кабирова стоял в центре города. Богатый, красивый дом. Но мы жили в одном из маленьких флигелей, построенных рядом с конюшнями. Задняя стена флигелька примыкала к высокому каменному забору.

Да и сам наш дом был похож на каменный сарай. Свет в него проникал скупо через два маленьких окошка, выходивших во двор. Большую половину дома занимала торчавшая посредине печь. Мы ютились на широких, сколоченных из длинных досок нарах.

У дверей была клеть, в которой весной держали телят.

Моей обязанностью было нянчить сестренку, еще меньше меня.

Я нянчил её в одиночестве. Родителей мы почти не видели. Они были заняты у бая с раннего утра до позднего вечера.

Когда мы с сестрёнкой просыпались, родителей уже не было дома. Они заглядывали только к обеду, чтоб наспех попить чаю. Но это не всегда им удавалось.

В окошко слышался резкий стук:

— Эй, вы там, выходите! Дело есть! Хозяин зовёт.

И отец с матерью уходили, не допив налитый чай, не смели ослушаться бая.