Револьвер
Шрифт:
В то время как я возвращалась после прыжков на траве. В то время, как я возвращалась с чувством отчаяния. Так и не заполненной пустоты. В то время, как я возвращалась, проклиная свои годы. В то время как я возвращалась, покончив со всем. С несколькими предпосылками. С моими попытками поговорить. С приличием. В то время как я возвращалась, он мешался у меня в ногах, ослабляя мое сопротивление. Маттео был среди них, наплевав на них. В то время как я возвращалась, мне хотелось иметь свою плоть. Мозги. Ум. В то время как я возвращалась, я увидела его. На стене. В магазине. Там, в глубине. Одет как Зорро. На боку шпага. Плащ из блестящего атласа. Очень широкие панталоны, которые могли вместить и меня. Одежда могущественного мстителя. То, что было мне нужно в этот момент. То, что было мне нужно, чтобы наказать их. Отомстить за всю мою жизнь. Уколоть кончиком шпаги и потом проткнуть их. Пустить из всех них кровь. Проклятые. Слишком большая. Слишком маленькая. Никогда нет ничего подходящего. В шесть лет мне захотелось карнавальный костюм. Я очень хорошо это помню. Мои родители не хотели мне его покупать, боясь, что я стану лесбиянкой. Я была слишком мала, чтобы сопротивляться. Отказ. Бессилие. Я совсем не собиралась превращаться в лесбиянку. Говорила моя мать. Слово «лесбиянка» звучало упруго. Я объединяла его со словом «кузнечик». Тот же прыжок, когда произносишь его. Лесбиянки были кузнечиками. Кузнечики были лесбиянками. Кузнечики были зелеными. И лесбиянки были зелеными. Я ей отвечала, что не стану зеленой, если мне его купят. Девочек одевают волшебницами и принцессами. Отвечала мне мать, косо глядя на меня. Мне пришлось надеть розовое платье со шляпкой, украшенной полевыми цветами. Как барышня весной. Резинка сжимала шею. Удавка для бойцовых собак. У меня долго оставался на шее след. Красноватая полоска. Я ненавидела тот кровоостанавливающий жгут с ромашкой посредине. Я ненавидела то торжество ткани, от которого я раздулась. Я чувствовала себя смешной. В то время я мечтала быть мальчиком с петушком вместо пирожка. Меня приводила в ужас мысль, что и у меня на груди, как у матери, вырастут эти выпуклости. Я надеялась, что вместо них, как у моего отца, у меня вырастут волосы. В туалете я мочилась стоя. Я намазывала лицо пеной для бритья. Я одевалась как мальчишка. Я не хотела носить юбки. Надевала штаны в клетку. Кофточки, застегнутые под горло. Большие гимнастические туфли. Меховую шапку с висящим хвостом енота. Носила короткие волосы и свисающий на глаза чуб. Среди девочек я хвасталась этим костюмом. Чтобы почувствовать себя более сильной. Со шпагой, чтобы поранить их, когда они станут насмехаться надо мной. Надо мной все время все смеялись. Маленькой от одного из родителей я слышала, что я другая. Этого я никогда не забывала. Я была чужаком.
С Сувенир я вошла в магазин. Продавщица была симпатичной. В блестящей зеленой майке. Мне она улыбнулась, когда я попросила завернуть ее. Это для моего сына. Я придумывала разные небылицы. Для него. Чтобы
До возвращения Джанмария я ничего другого не делала. Только курила сигареты. Одну за другой. Сидя на шкафу. Ища его голос. Голос того мальчика, который так осветил ад, что я его лучше увидела. На этот раз свет не прервал моего кошмара. Осветив, он его расширил. И пока я курила, мне не за что было зацепиться. И пока я вдыхала дым, я думала о том, чем занималась всегда. Курить. Это я начала у тети. На четвертый день. На четвертый день жизни у нее. Через четыре дня, как меня бросили. Я постоянно прикуривала их. Сигареты, купленные в табачной лавке внизу. У женщины с одним глазом. Другой закрыт повязкой. Я ходила их курить в яму на соседнем поле. Своеобразная, очень длинная могила. Я забиралась туда внутрь и с удовольствием затягивалась. Когда приходили другие дети, я испытывала стыд. Я боялась, что они узнают, что я одна из тех печальных девочек. Без мамы. Без папы. С тетушкой, искалеченной склерозом. Я боялась, что они подумают, что я тут курю, потому что я одна. Бедняжка. Они называли меня курилкой. Я с ними не играла. Я отворачивалась от них. Иногда они ударяли меня саблей по голове и убегали. Они кричали, убьем курилку. Я остерегалась догонять их. Смеяться. Я видела их в прекрасных комнатках. Современные игрушки. Около печки мать блондинка. Объятия. Когда я возвращалась в очень темном лифте, они стояли у меня перед глазами. От меня пахло табаком. Я садилась к столу. Ела, опустив голову. Мне казалось, что я на постоялом дворе у чудовищ. После еды тетя разбирала свой рот. Вынимала зубной протез, обсасывая его. И у румынки это вызывало отвращение, но она терпела это хотя бы из-за денег. Не было никогда никакой радости. Веера, которым можно было бы разогнать эту мрачную атмосферу. Первые дни там были для меня ужасающими. Полная безутешность. Я начала мастурбировать. Я занималась этим каждый вечер, прежде чем заснуть. По углам занавеси я ставила туфли. Чтобы она не двигалась. Чтобы румынка меня не увидела. Я гладила себя, чтобы ощутить нежность. Легкий оргазм в конце. Восторг тела в одиноком детстве. Я отрывала куклам головы. Я отрезала шеи бритвой. Я хотела, чтобы они походили на меня. Сердце, удаленное от собственной головы. Тот кошмар. Постепенно я удалилась от всего. Я даже не знала, где я. Я знала только то, что выросла. Что я не умру.
Я не умерла в тот вечер, накрывая на стол. Я не умерла, целуя Джанмария. Я не умерла, подавая ему в тарелке его тысячный суп. Я не умерла, сидя рядом с ним и смотря телераспродажи. Я не умерла, раздвигая ноги. Я не умерла, впуская в себя его член. Я не умерла, так и не заснув около него. Я не умерла, забираясь на шкаф. Я не умерла, еще раз возжелав Маттео. Я не умерла, слушая тишину. Я не умерла, так как страдание бессмертно.
Где мои туфли. Куда я их сунула. Я оставила их на этом месте. Я пыталась успокоить ее. Она унесла их, но не помнит этого. Безусловно, это сделала проклятая обезьяна. В документальном фильме я видела, что они едят все. Сжав кулаки, она прижала их к бокам. Боксер, подготовившийся нанести удар справа. Если я ее схвачу, то задушу. Она бродила по комнатам как одержимая. Под футболкой колыхались ее груди. Сувенир спряталась в стиральной машине. Я видела ее мордочку. В иллюминаторе. Вытаращенные, как у психопатки, глаза. Когда приходила мать Джанмария, она пряталась в стиральной машине. Пряталась там, внутри. Пока она ворчала, ругаясь, я вышла на террасу. Проверяла, там ли она. Возвращалась. Опять выходила. Как на карусели. Она очень быстро крутилась. Все окружающее поплыло у меня перед глазами. У меня кружилась голова. Я видела, как эта женщина дымилась от бешенства. Я не могла переносить ее. Удерживало меня другое. Повисшее в воздухе лицо. Оно поднималось от земли, занимая свое место. Передо мной. На той высоте, чтобы я смогла его взять. Приклеиться ртом к его губам. Если бы у меня были крылья, мне бы удалось добраться до него. Если бы я была птицей, то смогла бы подлететь к нему. Я бы летала по небу, чтобы схватить его. Анджелика, прекрати это раз и навсегда. Ты должна слушать меня. Что ты делаешь. Почему все время выходишь. Ты должна найти их. Я бы сказала ей, что придурочная. Я все их уничтожила. Оставь меня в покое. У меня кончилось терпение и нет сил переносить тебя. Она настаивала, ложись. Ты должна постелить простыни. Накрой углы. Хорошенько посмотри и запомни раз и навсегда. Как ей нравилось это «раз и навсегда». Раз и навсегда. Теперь тебе лучше. Ты должна прекратить витать в облаках. И со мной такое случалось, когда я была молодой. Сдавали нервы. С женщинами такое случается. Анджелика, раз и навсегда прекрати. Тебе нужно послушать меня. Что ты делаешь. Почему все время выходишь. Висящее в воздухе лицо. Оно поднималось с земли, занимая свое место. Передо мной. На той высоте, чтобы я смогла его схватить. Приклеиться ртом к его губам. Если бы у меня были крылья, мне удалось добраться до него. Если бы я была птицей, то смогла бы подлететь к нему. Я бы летала по небу, чтобы схватить его. Какое глупое это животное. Это она говорила о моей обезьяне. Она бы выбросила ее из окна. Ты не понимаешь, но на этой зверушке полно насекомых. Она считала, что из шерсти Сувенир может выползти все. Даже тараканы. Ты знаешь, я видела документальный фильм, в котором у животных, как это, около глаз были волдыри? Они вдруг трескались, и из них выходили тараканы. Она даже в перчатках не погладила бы обезьяну. По крайней мере сажай ее в клетку, когда я здесь. Ты знаешь, что я ее не переношу. У меня она вызывает отвращение. За час до этого я вымыла ее в умывальнике. Чтобы для свекрови она поприличнее выглядела. Она была такой маленькой и хрупкой. Такой беззащитной и нуждающейся в любви. Никаких проступков. Никаких. Я чувствовала, что несу за нее ответственность. Я чувствовала, что у меня есть желание защищать ее. Я чувствовала, что смогла бы сделать для нее все. Даже побить ее. Даже изнасиловать ее гигантским бананом. Поколотить ее. Обстричь ее шерсть машинкой. Утопить ее в туалете. Разрезать ее пополам электропилой. Я могла бы сделать это. Другому. Тому, кто смог бы спасти ее. Кто никогда не плакал бы. Как бы мне удалось защищаться. Я об этом думала. Я ее сжала. Мокрую. Прильнувшую к моей груди. Я думала о ней. О той, какой я была. Я ей сказала. Ты больше не должна страдать. Больше никто не сможет ранить тебя. А вот меня постоянно ранило лежащее на женщине проклятие. Плетка. Она била меня по спине и беспрерывно кричала. Хорошенько смотри и раз и навсегда запомни, как застилают постель. Ты не понимаешь, для того чтобы хорошо спать, на простынях не должно быть ни одной складочки. Посмотри, какие у тебя под глазами синяки. И у моего сына они появились. Он похож на зомби. Потом рубашки. Но ты можешь понять, что он работает у адвоката? Этот адвокат считает, что его секретарь должен выглядеть элегантно. Анджелика, прекрати раз и навсегда. Ты должна слушать меня. Что ты делаешь. Почему все время выходишь. Висящее в воздухе лицо. Оно поднималось с земли, занимая свое место. Передо мной. На той высоте, чтобы я смогла бы его схватить. Приклеиться ртом к его губам. Если бы у меня были крылья, мне бы удалось добраться до него. Если бы я была птицей, я бы смогла подлететь к нему. Я бы летала по небу, чтобы схватить его. Клади на диван покрывало, когда на него забирается эта зверина. Посмотри, сколько шерсти. Там есть и тараканы. Почему ты не подрежешь волосы. Ты похожа на цыганку. Время от времени она говорила мне, что я похожа на цыганку. Она все видела в документальных фильмах. Я видела документальный фильм, где были цыгане и одна цыганка была похожа на тебя. Я рассмеялась. Я смотрела на нее и смеялась. Я смотрела на нее и отколотила бы ее палкой.
Я следила за ступеньками. Я принялась за это, как только она повернулась ко мне задом. Закрыв глаза, я мечтала об этом моменте. Она попрощалась. Я иду на службу, Анджелика. Да катись ты, куда хочешь. Открывается замок. Закрывается занавес. Название спектакля «Освобождение Анджелики». Аплодисменты. Я рванулась к двери. Прильнула к глазку. Может быть, он пройдет. Автоматически во мне заговорил инстинкт. Я громко ругала себя. Не делай этого. Послушайся. Давай, сделай это. Забыла. Чтобы отвлечься, я пошла покраситься. Я хотела изменить свое лицо. Изменить свои черты. Чтобы меня не узнали. Стать чужой. Забыть себя хотя бы на секунду. Хирургическая операция без ланцета. Я намазала густой слой очень светлого тонального крема. В стратегических точках я перебарщивала контурным карандашом. Время от времени я прерывалась. В ванную я принесла огромную бутылку. Я изящно, как из кубка, отхлебывала из нее. Я громко включила музыку. Современную. Восточный халат спереди распахнут. На мне только сексуальные трусики. Крошечные. Из кружева. Мои ягодицы извивались. Я повторяла, что я большая вульва. Огромнейшая вульва. Когда я произносила это, мой взгляд становился все более напряженным. Я смыкала губы. Откидывала назад голову. Какая я вульва. Я вытащила наружу свои груди. И вновь принялась контурным карандашом уничтожать свое лицо. Сувенир в умывальнике играла с пеной для бритья. Нажимала на разбрызгиватель, и она падала на пол. Возбужденная своим открытием, обезьянка вскрикивала. Бегала по ванне, измазав ее. Прыгала по полу с баллончиком. И невозмутимо продолжала. Я и не думала останавливать ее. Я была слишком увлечена. Грязная шлюха, какая ты большая вульва. Действительно, громадная вульва. Я повторяла это каждый раз, когда чувствовала, что Маттео пришел ко мне. Чтобы очаровать меня. Я это говорила, чтобы подтолкнуть его. Чтобы хотя бы на секунду выбросить его из своей головы. Я действительно вульва. Большая вульва. Я спрятала брови, наложив толстый слой тонального крема и пудры. Занялась своим носом. Всем. Я превратила свое лицо в гипсовую статую. Очень белую статую. Казалось, что лицо приставлено к телу другой женщины. Как это произошло, когда я была маленькой, из-за лампы для загара с моей матерью.
Мои родители купили лампу для загара. Положили ее в гостиной. В гостиной почти ничего не было. Только телевизор и лампа для загара. Если ею не пользовались, то накрывали ее скатертью. Они кричали, споря из-за нее. Я больше не могла находиться в столовой. Боясь, что я ее разобью, они закрывали гостиную на ключ. Если ты ее разобьешь, я тебя убью. Ты все разбиваешь. Я тебя убью. Они уже пытались убить меня, из-за прибывшей из Японии редкой мушмулы. Они хотели убить меня из-за лампы для загара. Она прибыла из Америки. Все говорили, что она прибыла оттуда. Она меня тревожила. Они по очереди пользовались лампой. Закрывшись на ключ. Я в коридоре жду, когда меня убьют. Ночами мне снились кошмары. Она разбивалась. Наткнувшись на нее, я разбивала ее. Они спокойно меня убивали. Они постоянно загорали. Только на Рождество мы обычно отправлялись в задрипанную деревушку собирать грибы. Вертеп мы ставили на телевизор. Тогда я их видела. В то Рождество я их больше не видела. Мне хотелось отправиться в ту занюханную деревеньку, чтобы собирать там грибы. Поставить на телевизор вертеп. Видеть их. Я надеялась, что как-нибудь ночью вор украдет ее. Я ее ненавидела. В Новый год мы заставим всех лопнуть от зависти. Моей маме очень приятно было думать, что она заставит всех лопнуть от зависти. В полдень я увидела его голой, черное лицо и бледное тело. Оно казалось приклеенным к телу другой. Потом она обожглась. Она обругала этот хитроумный прибор. Хотела выкинуть его в окно. Она кричала мне, давай разбей его. Давай, отведи душу. Теперь ты можешь полностью разбить лампу. Я вышла на улицу с велосипедом. В пижаме. Без пальто. Падал снег. Соседи кричали мне вслед, что я несчастный ребенок.
А я кричала, что я была большой вульвой. Какой большой вульвой я была. Огромнейшая вульва. Никогда не видели подобную вульву. Мне пришлось сказать это себе тысячу раз. Тысячу раз мальчишка насиловал меня. Овладевал мною раз за разом. Плевать. Вдруг зазвонил телефон. Это был Джанмария. Он подарил мне чудо. Он не вернется. Ужин в конторе. У адвоката. С коллегами. Анджелика, я иду с ними, так как ты больше не хочешь ходить. Да, милый, не беспокойся. Ты сделал меня счастливой. Ему я этого не сказала. Я видела свое страшно загримированное лицо. Я ему сказала, до встречи, золотце. Я тебя жду. Я с восторгом перенесла то свидание. Когда он вернется, я притворюсь, что крепко сплю. От радости я надела ролики. Я каталась, натыкаясь на мебель, когда почувствовала тревогу. Голос. Его. Маттео. Я была уверена. Не ошибалась. Я устремилась к двери. Припала к глазку. Он стоял с мамой. На лестничной площадке. Они разговаривали с соседкой с механической рукой. Краны. Протечки. Нужен слесарь-водопроводчик.
Я пожирала его глазами. Его красивый профиль. Какой он плотный. Боже мой. Удержись. Иди в комнату. Иди в душ. Выпей шампунь. Отколоти себя. Они прощаются. Добрый вечер. До скорого. Не сейчас. Сейчас я хочу твои глаза. Я вижу, они поворачиваются. Уже на первой ступеньке. Потом другие. Я видела, они покидают меня. Какая тоска. Я переждала минутку. Не больше двух. И вот я на роликах шагнула на ступеньки. Я с остервенением цеплялась за перила. С трудом удерживаясь на ногах, я шла вперед. Я должна победить. Ступеньки как ледяные плиты. Я должна спокойно прицелиться. Прямо в них. Они расстроились. Размножались, как рыбы и хлеб у Иисуса Христа. Я не могла остановиться. Вернуться на свое место. Мне было нужно только догнать его. Вернуться на свое место. Я не должна была догнать его. Вернуться на свое место. Мне было нужно только догнать его. Как в день моей свадьбы, шизофрения разделила мои мысли на две части. Я их ставила одну перед другой. На противоположных концах. Побыстрее, иначе ты его потеряешь. Притормози и возвращайся в квартиру. Я хочу Маттео. Не могу хотеть его. Ты не делаешь ничего плохого. Искажаешь преступления. Мой язык удлинился. Он уже касался губ. Я была собакой с палкой в зубах. Мое лицо покрыто ужасающим гримом. Если бы кто-то меня увидел, то закричал бы от ужаса. Борясь с собой, я продолжала спускаться. Конца не было видно. Когда я добралась до двери, я дернула дверь. Мне казалось, что я вынырнула после невозможной остановки дыхания. Я отправилась на стоянку. Я спряталась среди деревьев. Пока я устраивалась, поняла, что потерпела неудачу. Какого черта я тут делаю. Раскаленное небо. Ветер. Мое лицо как у паяца. Я увидела, как они выехали из гаража на машине. Фары освещали асфальт. Я помчалась за ними на роликах. Я бежала как бесноватая, чтобы не потерять их. На хорошем от них расстоянии. В тени. Узкая и темная улица. Очень мало прохожих. У меня распахнулся халат. Раскрылись мои груди. Я надеялась, что начнется спуск. На глаза падали волосы. На ресницы стекал тональный крем. Растворившаяся помада попала в рот. Я с отвращением плевалась. Прозевала поворот. Я видела себя в могиле. Халат стал моим плащом. Я потеряла завязку от него. Супервумен с каплями пота на лбу. Эта тряпка развевалась, удлиняя мою спину. Я говорила себе, отталкивайся сильнее ногами. Включи мотор. Когда я видела машины, то опускалась, чтобы спрятаться. Я схватила халат. Потом я его сбросила, чтобы быстрее двигаться. Руками я размахивала, как саблями. Клинками с когтями. Не останавливайся. Немедленно остановись. Не думать. Подумай теперь. Ты смешна. Нет, не смешна. Нет никакого смысла. Даже очень много. Ты не устала. Ты очень сильно устала. Возвращайся домой. Вперед. Чего ты ищешь. Продолжай искать. Я продолжала нестись, несмотря на то, что возбуждение чередовалось с сомнением. Они были как облака, до которых никогда нельзя добраться. Я была такой, какой была и какой буду всегда. Девочкой без кукол. Я остановилась посмотреть на себя. Я внезапно остановилась. Я вдруг это сделала. Остановка сердца. Так остановилась, что с шумом затормозила на асфальте. От стыда. Мгновенная ясность в мыслях. Никаких противоречий. Я посмотрела на свои ноги. На ролики. Я смотрела на свое лицо, отражавшееся в воздухе. Какая несостоятельность. Я была ничем в то время, когда думала жить. Впереди исчезала машина. Я в темноте ищу ее. В той машине было все. Я была никем.Крепкий сон. Когда Джанмария вернулся, я притворилась, спрятав лицо в подушку. Я слышала, как он раздевается. Идет в ванную. Мочится, напевая какую-то глупую песенку. Я могла ощутить даже запах его мочи в туалете. Этот запах, искаженный спаржей. Ризотто, приправленное этим овощем, в его желудке. Даже если это не так, все равно это так. Тошнота усиливала мое беспокойство. Я старалась дышать ровно. Притворялась спокойной. Я не ужинала, вернувшись с пробежки. Коньки висели у меня на плече. Как сумочка. Грязные от пыли чулки. Опустив голову, я села в кухне. И осталась там. Меня засасывали зыбучие пески. Сначала провалились ноги. До заднего места. Моя верхняя часть была вверху, я смотрела на лучик света. Спуск медленно продолжался. Кисти рук. Живот. Грудь. Руки. Плечи. На воздухе оставалась только голова. Страха не было. Я зачарованно продолжала пристально смотреть на тот лучик света вместо того, чтобы испытывать страх. Я знала, когда исчезнут и глаза, этот маленький проблеск все равно останется. Оправленный, как бриллиант, в зрачки. Сжимая пальцами простыню, я спрашивала себя, каким был Маттео, когда жил там, где меня не было. Я видела бабочек. Я видела измазанные спермой стены. Моя мысль разделялась на две части. Теперь всем вещам я противопоставляла их противоположность. Для него существовала нежность, не загрязненная сексом. Желание очарования. В то же самое время нездоровое желание надругаться над его чистотой. Ласка. Сосать его петушок. Осторожно войти в его детство. Полностью его развратить. Отстранить его. То, что я страстно желала его, пробуждало во мне зависть. Я ее облагораживала чем-то другим. Как следствие рождался романтизм, чтобы не испытывать стыда. Все это я смогу понять потом. Только тогда, когда все закончится. Я хотела быть им. Занять его место.
Джанмария растянулся на кровати. Он больше, как это было раньше, не целовал меня в щечку. Он отвернулся от меня. Отодвинулся. Почти к краю кровати. Мы становились теми, кем мы были всегда. Два чужих человека, которые как-то встретились и продолжают это делать. Пренебрегать этим. Не желать признать. Две параллельных линии, которые движутся и никогда даже на миг не встречаются. Я слушала, как он храпит. Звуковая колонка моей энной ошибки. Я поднялась как привидение. В гостиной я надела наушники. Стояла. Неподвижно. В ушах музыка. Я рассматривала место, которого, казалось, не существует. Серая галлюцинация, которую я хотела бы забросить в ящик. Я начала злобно двигать руками. Я поднимала их вверх, пока у меня не занемели мышцы. Так я освобождалась от внутреннего напряжения. У меня был клубок. Клубок из тревог. Этот нервный танец был моей раковиной. Я его придумала еще девочкой. В тот день, когда мне было очень плохо. В тот день, когда Рождество было для всех. Когда я позвала врача, потому что мне было очень тоскливо. Когда он меня покинул, я начала, как безумная, плясать на кровати. Дергаясь рывками, как во время эпилептического приступа, я успокаивала свои нервы. Я его видела у сына продавца магазина. Упасть на пол и корчиться, как будто тебя трясет. И я так себя чувствовала. Как будто бы меня трясло. В тот день я изобрела свой освободительный танец. Мой эпилептический танец. Я бы хотела стать танцовщицей эпилептических танцев. Я возбуждалась, механически перемещаясь в воздухе. Я занималась этим в туалете, потому что, стоя на толчке, видела всю себя в зеркале напротив. Я приносила туда свой проигрыватель. Я закрывалась на ключ и танцевала. Я делала это каждый раз, когда чувствовала, что мною овладевает тоска. Я сшила себе платье из старой белой кружевной занавески. Два конца я завязывала вокруг шеи и подпоясывалась кожаным ремнем. Я вместо тапочек надевала носки в зеленую и черную полоску и потом начинала биться на этой крошечной поверхности. Я чувствовала мощь. Этим танцем я уничтожала все. Он был лучше, чем выпивка. Чем сигареты. Он был моим спасением. И все становилось крошечным. А я становилась громадной. И оставляла всю эту грязь. И видела себя под мощными лучами рампы. Они следили за мной с подозрением. Смотрели, как я укрываюсь в уборной. Тетя говорила, что я чокнутая. Румынка, что я во власти дьявола. Танцуя той ночью, я действительно подумала, что мною овладело что-то подобное. Возможно, Маттео был демоном с обликом ангела. Я подошла к окну и смотрела на ночь. Мне вспомнилась одна фраза. Настолько актуальная в тот момент. Я думала о ней, когда румынка, открыв, что я пляшу как безумная, сказала мне, ты кончишь в аду. Я смотрела на нее, думая, что с адом я уже знакома и он хуже для живой, а не мертвой.
Я купила олененка Бэмби. Его привезли в огромном ящике на грузовике. Он был громадным. Настоящий носорог с белыми пузырями на животе. Это был Бэмби с туловищем носорога. Шофер объяснил мне, что теперь Бэмби такие. Что тех, которые были в прошлом, больше не существует. Что это новая модель. Последняя. Самая современная. Эволюция этого животного. Я внесла его в дом и не знала, что с ним делать. Он смотрел мне в глаза. А я думала о том, как наиболее безболезненно избавиться от него. Вдруг он запел. Он поднимал голову, издавая трели. Он пытался соблазнить меня. Он понял, что я была разочарована. Он хотел завоевать меня. Сказать мне. Хотя я и совсем другой Бэмби, но мне все равно удастся заставить тебя полюбить меня. У меня разрывалось от жалости сердце, потому что он всего себя вкладывал в это пение. Он меня мучил, разрывая мне сердце. Когда я проснулась, моя подушка была мокрой от слез. Джанмария не было дома. Он ушел на работу. Он не разбудил меня. Через час я записалась на танцевальные курсы. Я думала о том пении. О том, как это чудовище старалось, чтобы его приняли. Дрожащими пальцами я набрала номер школы «Первые шаги». А он смотрел на меня такими глазами. Я все равно влюблю тебя в себя.
Я нашла этот номер в телефонной книжке. Я не могла не найти его. Я видела, что у меня на животе появляются белые пузыри. Мне ответила женщина, говорившая с интонациями шлюхи. Я ей сказала, что мне хотелось бы посещать их школу. Она спросила. Сколько лет вашей дочери. Я ей устало ответила, никаких дочерей. Это я хочу. Молчание. Я бы хотела взять несколько уроков. Она ответила. Нет никаких проблем, синьора. Я бы ее убила, когда она произнесла синьора. Я была олененком-носорогом, который поднимал голову, издавая трели. Это была Анджелика, которая поднималась на пальчиках. Легко крутилась. Я все равно влюблю тебя в себя. Я должна была прийти во второй половине дня. Я надела вязаное трико в желтую и красную полоску. Как у пажа. Я в нем как-то выступала на фабрике. Когда мы праздновали то, что всем нам подняли зарплату. Мне трико казалось самой подходящей одеждой. Я села на трамвай, держа в руке будильник, чтобы не опоздать. У меня никогда не было наручных часов. Когда я ехала, то думала о нем. Когда я думала о нем, мне становилось плохо. Мысль о Маттео была для меня пощечиной. Как будто меня хлестали по лицу. Рядом со мною сидела синьора. С носом из пластмассы. Я пристально смотрела на нее. Он вызывал у меня и изумление, и отвращение. Он был приклеен. И был темнее остального лица. Он доходил до глаз, образовывая слегка приподнятый маленький мостик. Кто знает, куда она его кладет на ночь. Может быть, в стакан с водой, как делала моя тетя с зубным протезом. Я протянула правую руку, чтобы не видеть его и представить ее в кровати без него. Неожиданно женщина обернулась, с ненавистью пробормотав несколько слов на украинском языке. У нее блеснули позолоченные зубы, поэтому я и подумала, что она украинка. По воскресеньям в парке этого города их были сотни. Один раз я там гуляла с Джанмария. Они лежали на траве и ели огурцы. Они кусали их зубами из этого ценного металла. Я повернулась в другую сторону, боясь, что она в меня плюнет. Я так смутилась, что перепутала остановку. На занятие я пришла с опозданием. Синьора с интонациями шлюхи провела меня в комнату с деревянным полом. Как только я переступила порог, меня как будто бы ударило. Убежать. Бежать быстрее ветра. Все эти девочки с цветочками окружали его голову. Все эти чистые нимфетки. Сахарные. Перед зеркалом выстроились бутоны. А я динозавр в трико пажа. Я видела свое отражение. Среди этих маргариток я была желто-красной. Я никогда не смогу влюбить его в себя. И Маттео не сможет полюбить меня. Я представила его на крыше. Он смотрел в дырочку. Он видел меня там, внизу. Он стыдился меня. Он страдал. Испытывал отвращение ко мне. Он бы притворился, если бы я его еще раз встретила, что не знаком со мной. На моем лице была написана грусть. Матери этих цветочков изучали меня на расстоянии. Что-то шептали друг другу на ушко. Девочки посмеивались. У них была сила. Очень много силы. Они могли раздавить меня как муху. Они были красивы. Совершенные. Коварны. Как убийцы. Я чувствовала, что сейчас упаду. Я пробормотала, тотчас вернусь. Я больше не могла находиться там, среди них. Среди этого великолепия. Я не могла вступить в соревнование с их красотой. Я не могла поднять глаза. Бросить вызов этому дерьмовому их расизму. Я закрылась в раздевалке, чтобы прийти в себя. Подумать о том, что делать. Там внутри были платьица этих куколок. Тщательно разложенные. Одни висели. Другие были правильно сложены. Лежали на деревянных скамьях. Все маленькие вещицы пастельных тонов. От них исходил запах великолепной жизни. Тут я была совсем не к месту. Как в той школе для богатых, куда меня перед своим отъездом поместили родители. То же чувство несоответствия. Ведь я чувствовала себя бедной родственницей среди богатства других. В то время я стала твердой, как резина. Я больше ничего не чувствовала. Я напивалась. Тайком. Училась очень плохо. В школе за партами сидели очень красивые девочки. Все с деньгами. От их ручек пахло фруктами. Улыбки. Беспечность. Тут я была совсем не к месту. Это была школа для богатых. Чтобы быть спокойными и не чувствовать за собой вины, мои родители записали меня в эту школу. Чтобы я получила безукоризненное воспитание. Чтобы я ничем не потревожила их. Иногда я оставалась там и во второй половине дня. Ела в столовой. Курила в туалетах. На листах бумаги рисовала мух. Когда выходила на улицу, прикрепляла их к решетке. Во дворе. На качелях. Говорила я очень мало. Ни с кем не заводила дружбы. Меня не принимали. Бросали в меня кусочки резины. Толкали меня. Говорили, что я бедная и грязная. У меня завелись вши. Меня подстригли, как мальчишку. От меня пахло обеззараживающим порошком. Я ощущала себя цыганкой. Крытый фургон. Дворовые псы. Грязные ноги. Когда я встречала на улицах этих девочек-попрошаек с платками и в драных юбках, то в них видела себя. С протянутой рукой. Глаза прикрыты, так как хочется спать. На дни рождения меня никто не приглашал. Матери других девочек считали меня слишком отличной от их детей. Другой окраски. Более грубой. У меня был зеленоватый оттенок. Усики-антенны. Признаки одиночества. Меня пригласили только один раз. На день рождения моей соседки по парте. Толстенькой олигофренки. Только я захотела, чтобы она сидела со мной. Она засовывала пальцы в нос. Потом в рот. Облизывала сопли. Я защищала ее от нападений. Мне казалось, что я защищаю себя. Из-за нее я побила одного мальчишку. Он заставлял ее проглотить какую-то гадость. Липкую улитку. Запихивал ее ей в рот. Кричал, чтобы она ее проглотила. Давай, придурочная. Ночью ее выкакаешь. Чтобы отблагодарить, ее мать пригласила меня к ним. У нас будет праздник. Так я себя чувствовала. Как хомячок. Я стояла в сторонке. Неожиданно подбежал мой соученик и задрал мне юбку. Мы хотим посмотреть, меняешь ли ты трусики, кричал он. Ко мне все время кто-нибудь подбегал и проделывал то же. У меня были страшные трусики. Без бантиков. На подошве башмаков дырка. Когда я шла, то волочила ноги, боясь, что ее увидят. Я попыталась спрятаться за занавесками. И начала пить пиво для взрослых. Я напилась, стараясь изменить свой цвет. Стать другой. Как все они. Более красивой. Элегантной. Рядом со мной мама приводит в порядок мои волосы. Меня вырвало на пол. Голова склонилась к полу. Непередаваемый стыд. Тоска. Мать отвела меня в ванную комнату, чтобы вымыть мое лицо. Рот. Я бы ее искусала, съела. Чтобы проглотить ее. Чтобы она сидела в моем животе. Вернувшись домой, я знала, что этот пустяк меня погубил. Следующего раза уже не будет. Никаких других праздников. Приглашений. Во дворе после уроков я опять смотрела на ограду. Видела, как дети бегут к машинам. К родителям с доберманами.