Роковое счастье

Лешек Сакульский несколько мгновений подозрительно смотрел на супругу, а затем осторожно проронил:

– Я так понимаю… ты уже что-то задумала?

– Да. И если тут, в городе, у нас ничего не выгорит, то в следующую поездку я еду с вами.

Сакульский оторопело уставился на Ядвигу и некоторое время пытался понять, не шутит ли она. Такого он не ожидал, да и ни в коей мере не хотел. В коммерческих поездках он в некоторой степени чувствовал себя вольной птицей и был не прочь поразвлечься с барышнями, а то и просто заблудить с какой-нибудь дородной деревенской молодкой или девкой. И вот, похоже, даже эта отдушина может перекрыться.

«Что за дурь ей ударила в голову?» – раздражённо подумал Сакульский и недовольно буркнул:

– Вот ещё вздумала. Даже и слушать об этом не хочу.

Ядвига вдруг резко подалась к Сакульскому.

– А вы, Лёшенька, послушайте, – тихо прошипела она. – Уж вам-то, гулёне, задумка моя должна как раз по душе прийтись.

Сакульский невольно поёжился не столько от ненавистного ему «Лёшеньки», сколько от того, что Ядвига открыто намекнула о его похождениях.

«Черт, эту шельму не проведёшь!» – про себя в сердцах чертыхнулся он и приготовился к неприятному разговору. Но, как ни странно, Ядвига заговорила совершенно о другом.

– Я много думала и теперь знаю, что нам нужно делать, – она не просто заглянула Лешеку в глаза, а ковырнула взглядом в самую его душу. – Хотя для меня это будет в некоторой мере тяжело, но ради наследства я уж потерплю… И вот что я придумала…

Выслушав Ядвигу, Сакульский внутренне содрогнулся. Он вдруг ясно осознал, что ему надо опасаться не столько старика с его хитростью, сколько вот эту женщину – свою жену с её коварством! Выходит, за пять лет он совершенно не узнал, на что она способна. А судя по её задумке, в вероломстве Ядвига легко переплюнула папашу. И хотя благородное воображение Сакульского до такого никогда бы не додумалось, но с планом супруги, вернее, с первой частью этого плана, он согласился охотно. А дальше…

А дальше – дай бог дров не наломать!

Глава 2

Базарная площадь бурлила людским потоком.

Всюду слышались голоса неистового торга, громкого разговора, смеха, язвительной перебранки, а зачастую округу оглашал душераздирающий визг какой-нибудь бабы, поучаемой уму-разуму пьяным мужиком. Весь этот гам сдабривался перепуганным кудахтаньем, тревожным ржанием, тоскливым мычанием, блеянием и прочими протестами живого товара.

Ноздри щекотал аппетитный аромат пекущегося хлеба.

Терпя частые ненамеренные толчки, грубую речь и едкий мужицкий дух из смеси запахов пота, махорки и дёгтя, неместная чета степенно прохаживалась у торговых рядов. Судя по внешнему виду, пара была «из богатых», а светские манеры и надменность мужчины красноречиво говорили – важный чин.

Супруги уже в третий раз проходили рядом с задумчивой красивой девушкой, сиротливо пристроившейся с нехитрым товаром на самом краю базарной площади. Мужчина и женщина скрытно разглядывали необычную торговку.

Олеся ничего этого не видела и не слышала. Она не замечала не только откровенно заинтересованных взглядов богатой пары, но даже пылающие взоры, часто бросаемые в её сторону хлопцами и молодыми мужиками, также оставались незамеченными.

Помимо воли обращая внимание на задумчивую девушку, у многих проскакивала мысль, что такой красавице вовсе не место на бедненьком волостном торжище.

Оставшись без батьки, без мельницы, да ещё и в интересном положении, Олеся оказалась на обочине жизни. Братья никудышные. Чёрствая мать наобум хваталась то за одну работу в селище, то за другую, но всё без толку – домашнее хозяйство вконец извелось. В семье не тянули, а рвали «одеяло» каждый на себя. В конце концов, нужда заставила и несостоявшуюся хозяйку мельницы подумать о себе.

В крестьянских семьях дочерей не особо чтили, и Олеся, видя, что обнищания не избежать, твёрдо заявила о своей доле, или хотя бы о выделении ей причитающегося каждой девушке приданого. Поюлив, братья и мамаша отдали ей, как они бесстыже уверяли, едва ли не самое дорогое, что имелось в общем хозяйстве: пяток полуобщипанных куриц, да десятка три яиц.

Обиду Олеся проглотила молча.

С рассветом она уже ехала на попутной телеге в сторону местечкового базара. Куры ей были без надобности, а вот кой-какие гроши пригодятся. Уж кому-кому, а беременной девушке, как никому другому, просто необходимо хоть что-то приберечь на будущее.

И вот уже почти полдень, а её товаром так никто и не поинтересовался – поглядывали больше на саму торговку. Надежда на хоть какие-то вырученные гроши таяла с каждой минутой. Да и Олесе было не до торговли…

Она сидела в отрешённой неподвижности, во взгляде – пустота. Мысли витали в плену тяжёлых раздумий, вырваться из которых им не давали воспоминания о недавних событиях. Как такое могло случиться? Кто во всём виноват? У красавицы тут же наворачивались готовые ответы в угоду совести, но в душе-то она понимала, что обманывать себя не стоит! Почти во всём была её вина, её просчёт! Осознание этого ещё глубже затягивало Олесю в омут горьких воспоминаний…

Да, она, первая красавица деревни, была влюблена в бедняка Ефимку Асташова, но коварная судьба уготовала ей особый «сюрприз»: её отдали за старого мельника, одного из самых богатых хозяев в округе. И всё бы ничего, Олеся лишь несколько дней и пробыла замужем, да и мельник в те дни относился к ней более чем душевно – с безысходной тоской да со слезами смирения жить всё же можно было. Вот только со странностями оказался её старый муж. Да ещё с какими! Вскоре после женитьбы он вдруг пропал невесть куда, а потом вышло, что вроде как и в живых его уже нет – нашли лишь останки.

Тогда возле Берёзовки, в проклятом урочище Волчий мох, бесчинствовала какая-то нечисть – люди жили в страхе. Вот старый мельник, похоже, и стал её жертвой, хотя полицейские о какой-то там нечисти и слушать не хотели.

Олеся тогда не особо убивалась из-за страшной участи супруга и с подсказа матери быстро смекнула, какая ей выгода со всего этого сулит. Она с трепетным волнением уже начала представлять себя в ипостаси самой богатой в округе юной вдовы. А тут и молодой паныч Зибор подкатился, наобещал ей всего с короб вплоть до женитьбы, да и подбил в смерти мельника обвинить Ефимку Асташова, её возлюбленного.

Вышла перед этим у паныча стычка с Ефимкой, в результате которой случайно погибла юная паненка Гражина. Это уж потом выяснилось, что паныч снасильничать пытался Гражинку, а Ефимка вступился. Но тогда мерзавец так всё вывернул, что именно Ефимку винили в смерти паненки. Ну а раз паненку загубил, то уж мельника и подавно мог порешить из-за девки. Паныч уверял Олесю, что, скорее всего, так оно и было.

Недолго колебалась Олеся, оболгала бедняка-возлюбленного! Важной пани за Зибором вознамерилась стать! И всё у неё тогда шло гладко! Подкупленные панычем полицейские охотно приняли её версию. Мало того, так и некоторые другие таинственные преступления начали приписывать Ефимке.