Роман о себе

Так где же я оказался?

Заметил в метели фигуру в зипуне, в шапке, как бы явившуюся из "Капитанской дочки", и, в соответствии с описанием Пушкина, шагнул "на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться мне навстречу".

– "Послушай, мужичок", - сказал я, - где я нахожусь? Помоги разобраться.

– Я женщина, - ответил "мужичок", расслышав только первые слова, высвобождая платок из-под шапки, а ухо из-под платка.
– Утомилась, иду спать.

– А я выспался! Хочу пройти к остановке "Минскэкспо", - прокричал я ей в ухо.

– Никогда не слыхала об такой остановке, - попятилась она от моего крика.

– Как не слыхала? Ты что, деревенская?

– Я местная, - ответила она, обидевшись.
– Из резиденции нашего Президента.

– Значит должна знать, если оттуда.

– Нет, не должна! Я сторожица. Отдежурила - и знать ничего не хочу... А куда тебе надо?

– В институт мовазнавства.

– Я и про такой не слыхала! Что-то мудронае ты говоришь.

Пока мы разговаривали, два троллейбуса, мешавшие мне, благополучно разъехались. Привык возле Свислочи смотреть под ноги, устремил глаза ввысь, на освещенные здания. Едва ли не напротив я различил тяжеловесный, не лишенный грациозности ансамбль Академии Наук... Ничего себе! Я стоял едва не в центре столицы. Вот где заблудился! Ничего особенного: не бывал здесь года три-четыре-пять. Сориентировавшись, распознал карликовый небоскреб института мовазнавства и показал сторожихе:

– А это что? Это ж и есть то же самое.

– Да я уж и сама вижу... Так это ж здание! Я тудой не хожу, я светофоров боюсь, - призналась она мне.
– Склероз у меня на них: когда зеленый горит, я стою, когда красный - иду. Ну, я пошла.

– Извини, что задержал.

Мне стало стыдно за свои расспросы... Откуда догадаться сторожихе, что целое здание может занимать один институт языкознания? Я и сам недоумевал: где он мог отыскать деньги? Сейчас целые заводы бросают недостроенными, а тут понадобился к спеху институт. Раньше институт этот занимал несколько комнаток в Академии Наук. Отделившись же, перебрался в бетонный коровник, задвинутый в переулок и угадываемый с торца. Нижний этаж был отдан плодившимся сейчас во множестве кооперативным учрежденьицам с абракадабрными названиями. Там сновали приладившиеся к торговле, переодетые партийные бюрократы. Остальные этажи этого сооружения оглушали первобытной тишиной. Я метался, как в загоне, в длиннейших коридорах, оканчивавшихся тупиками. Только одного человека успел заметить, бегая по этажам. Низкий, лысоватый, в очках, с одутловатым лицом, в мятых поношенных штанах, он стоял у окна и курил. Едва до него добрался, как он, постояв, уже удалялся, двигаясь аморфными колебательными толчками вылезшего на свет червя. Бежать за ним я не стал.

В каких комнатах могли сидеть, эти несколько человек, именовавших себя "институтом"? Сколько их насчитывалось на сей день? Ведь они сами определяли свой трудовой режим. Могли они сидеть, скажем, на заседании в Доме литераторов? Вот и сидят там, на "Вечарыне" известного поэта Миколы Малявки или не менее "вядомага" прозаика Хведара Жички. А может, разъехались по "весках" открывать какой-либо новый диалект? Прожив столько лет в Рясне, я ни слова не мог понять из их "новояза". Читал в газетенке "Свобода", что уже найдено новое белорусское слово вместо прежнего, явно русского: "яурэй". А тут и я у дверей... Быть не может, чтоб они уехали все! Кто ж будет встречать такого, как я, готового отдать деньги?

Обнаружив на стене телефон, позвонил, выбрав напропалую один номер из целого списка. Гудки, гудки - и вдруг голос с уже знакомой еврейской модуляцией: "Инстытут мовазнавства"... Я чуть не выронил трубку... Как мог сюда затесаться еврей, то есть еврейка? "Засилье жидов" - и где, в институте мовазнавства! Должно быть, они повели фронтальную атаку на национальные святыни, впиваясь в самые корни народной речи. И справки выдают, какие хочешь: белорусу - что еврей, еврею - что татарин, а татарину - что не татарин.

Кажется, эта дверь? Открыл - там сидели. Машинистка спросила: "Вы звонили?" - и как только я подтвердил, все, кто сидел, еще раз на меня посмотрели. Здесь удивлялись любому, кто заходил, но в этом повторном рассматривании просквозило скучное любопытство: "Ага, и этот принадлежит." Неужели новая функция института мовазнавства, отобранная у синагоги, всего лишь уловка? То есть они не просто смотрели, а проводили визуальное исследование в научных целях. Классифицировали безграничное разнообразие моей, - сотрясавшей умы и не таких, как они, мыслителей, - расы? Все ж это было неудобное стояние, пока еврейская машинистка отстукивала исконно белорусский текст. Никто не узнал во мне известного литератора, бегущего из страны. Да и я мог не напрягать себя бесполезным припоминанием. Это были новые люди, которые не ознаменовали себя никакими достижениями. Не в пример предшественникам, крупным мастерам, которые остались за чертой времени, тяготея к монбланам белорусской словесности. Я был наслышан и про этих, начитавшись их фамилий на этажах; знал, что скрывается за тихими кабинетами. Были среди них, сравнительно молодых борзописцев, и такие, что бойко начинали, используя все привилегии "паслядовникав". Однако их замаслили, затаскали, они исписались еще до того, как грянула новая эпоха. По-комсомольски задорные, отважно петушась, съезжались они, вместе с подобными себе, заполнять "поэтические паузы" на торжественных кремлевских концертах, вызывать старческие слезы у вождей своим гремучим пустословием. Беспринципные, они мнили себя "Павликами Морозовыми", а сейчас возомнили "Саввами Морозовыми". Коммерцией для них стало списывание текстов с бесконечных мексиканских телесериалов, состряпывание книжонок, где сплошняком шли одни голые экранные диалоги. Выдавая неряшливые подстрочники за собственные переводы, одурачивая людей, они наживались, еще как!

– сделав разменной монетой ностальгию измученного народа. Крупная шайка матерых книжников-рецидивистов орудовала, пока не раскошелилась на собственный офис, под прикрытием Союза письменников. Еще одна банда, семейный писательский клан, составляла им конкуренцию со всеми атрибутами детективно-уголовного толка. В институте же мовазнавства действовали мелкие разбойные стайки, пожирая то, что оставалось от акул. А в это время монбланы, повинные в том, что оказались долгожителями, были унижены нищенскими пенсиями, на которые не могли себя прокормить. Должно быть, пенсии выдавались из расчета, чтоб эти люди поскорее закончили свою жизнь. Ведь улицы и скверы давно нуждались в переименованиях. Некоторые из долгожителей сочиняли по старинке романы, но такой роман, не списанный с экрана, равнялся цене проездного билета. Или, быть может, уже проездного талончика, так как уровень жизни подскочил за эту ночь.

– Все, отпечатала, - сказала еврейка.
– Следуйте за мной.

– Куда вы меня ведете?

– На идентификацию. К директору института.

– Ничего, что я не брит?

– Вы шутите?
– сказала она, останавливаясь в коридоре.

– А вдруг директор не признает, что я еврей?

– Я б вас сразу распознала...

"Еще бы!
– подумал я.
– Для того ты и сидишь."

В самом деле, я волновался, так как знал директора института профессора Владимира Михайловича Юревича, занимавшегося многолетними этимологическими изысками в области языковой лексики. Этот старец был моим постоянным "вычеркивателем" в Союзе письменников. Вот я и соображал: какую пакость он может сделать мне, идентифицируя отчества: "Михайлович-Моисеевич"? Сам "Михайлович", он мог быть незаинтересован, чтоб наши отчества совпали... Вдруг взял и оформил свое несогласие в "Белорусской энциклопедии", на которую опирается ОВИР! В Союзе письменников мне понадобилось 14 лет, чтоб его обойти, а как здесь? Или старик уже умер - или нет? Не раз я ошибался, представляя их умершими.

Точно!
– сидел другой человек: тот человек, что курил на этаже... Ну, на этих я набил глаз! Теоретики языка, составители словарей, литературознавцы-мерзавцы, наводнявшие своими писаниями все имеющиеся в наличии издания. Перелопачивали русское под новое, белорусское, но откуда это, новое, взять? Не читал я, что они писали во взрослых изданиях. Что касается детских, то прочитывала Наталья. На нее и сошлюсь. Они публиковали в переводе на белорусский язык, без всяких ссылок на первоисточники, все, что можно было ухватить у презираемой России, вплоть до шедевров детской классики. Один из таких "вядомых" плагиаторов и сидел. Знал его фамилию, но, войдя, демонстративно придержал дверь, чтоб прочитать на табличке. Директор понял вызов, но не поддержал. Осклабясь, встал, пожал руку:

– Садитесь Борис Михайлович.

– Вы знаете, зачем я пришел?

– Да и я не знаю, чего их направляют ко мне!.. Я вас давно не видел и считаю, что вы пришли пообщаться.

– Давайте общаться и дело делать.

Мы разговаривали на белорусском языке. Директор подвинул мне чистый листок:

– Пишите заявление.

– В новом телефонном справочнике Союза писателей, - сказал я, - нет моей фамилии. Что это значит? Я еще не имею разрешения на отъезд. Только получил белорусское гражданство, а сейчас собираюсь получить новый белорусский паспорт. Я не был в Союзе писателей 7 лет, откуда кто знает?

– Вот и подумали, наверное, раз вы не заходите.

– Но я регулярно плачу членские взносы. Или сын приходит и платит.

– На членство ваш отъезд не влияет...
– Он принял у меня листок, встал и завозился на книжной полке, отыскивая нужный том энциклопедии.
– Вы навсегда останетесь членом Союза писателей Республики Беларусь. Вам выслали новый писательский справочник -однотомник?

– Да, получил.

Получил и ознакомился досконально... Занимательнейшая книжица! Я увидел среди разросшейся, собранной под один переплет писательской семейки, новое пополнение. Под шумок "незалежности" явились, вызванные из небытия чьими-то заклинаниями, "замежные дядьки". Никто не слышал о них как о писателях, зато знали как пособников оккупантов. Сейчас они уселись, как родные, примусолив для камуфляжа к остовам своих зловещих фамилий свистулечные охвостья, от чего их фамилии, прежде бряцавшие по-швабски, задудели "по-народному", как у некоторых здешних собратьев.

– Скажу, как своему: мне было непонятно ваше тяготение к России, ко всему русскому, - заговорил директор, поглядывая на меня из-под очков, пытаясь как-то устранить неудобство; его создавала уже оформленная бумажка на столе, он гнал от себя, подвигал брезгливо кончиками пальцев ко мне. Родились в деревне, белорусский, собственно, хлопец. Вдруг уехали, эти плавания... Непонятно! Но то, что вы едете на историческую родину вашу, это я в вас понимаю, и разделяю, и ценю.

– Для меня, знаете? Куда глянул - там и родина.