Роман о себе
Шрифт:
А как я его полюбил?
Раз иду, смотрю: торопится мальчик навстречу, круглоголовый (его дразнили: "боровик"), ноги заплетает неудобно, отчего его сносит вбок; он хотел мимо меня незаметно проскочить, чтоб не отругал его за что-нибудь; скорей обойти - и в комнатку к себе, где он уже мнил себя личностью, что ли?.. И у меня сердце стронулось с места: это же мой сын! Я дал себе слово его полюбить, но уже полюбил с той минуты...
Когда прежняя Наташа, кипящая от ревности, собиравшаяся уже разводиться с мужем из-за Олега и вдруг обнаружившая, что Олег от нее уходит, явилась за сатисфакцией, она изложила свое кредо: "Олег тряпка, я хотела из него сделать личность", - я промолчал, но мысленно поставил Олегу пятерку, что он избавился от нее. Так же пропустил мимо ушей переданные ею слова Олега, что я "плохой" отец.
Аня постучала в дверь ванной:
– Папа, тебе звонок.
Кто это сумел проскочить в щель, когда Аня уже начала обсуждать с подружками сорок испанских вопросов? Оказалось, был человек, которому по силам прорваться куда угодно: Ольга, моя учительница иврита. Не первый раз я бросал курсы при Сохнуте, всех опередив и решив заниматься самостоятельно. Ольга же, подождав, когда низшая группа одолевала первый том учебника "Шэат иврит", вспоминала о беглецах и возвращала под свою опеку.
И вот: развязное "Шалом!" - и не стесняемое никакими комплексами еврейское выговорение.
Ольга начала деловито:
– Борис, можешь приходить. Анат разогнала две группы, как малочисленные. Отправила в первый учебник. Остались лучшие ученики. Если ты придешь, у меня будет полный комплект. Или ты хочешь к Анат?
– Чтоб я пошел к этой старухе? Конечно, только к тебе! Но есть заминка: я пишу роман.
– Ты пишешь роман? Послушай, оставь это бесполезное дело...
– Оставить? Я собираюсь только этим и заниматься.
– Еще ни один репатриант из теперешних "олимов" не стал писателем в Израиле. И ни один настоящий писатель не стал "олимом". Я не хочу тебя обижать, но ты ведь не Шалом-Алейхем?
– Да, у меня нет богатого родственника в Америке...
– В том-то и дело! Ты Лапитский, - заявила она нагло, почти освоив мою фамилию.
– Это твоя настоящая фамилия?
– Дело не в фамилии, - ответил я, нервничая.
– У меня есть право писать под любой фамилией и на любом языке. Я могу писать для всего человечества, поняла?
– Израиль и есть все человечество. Только никто не заплатит тебе за твой роман.
– Я пишу и рассказы.
– За них тоже не платят.
– Что ты затараторила: "не платят, не платят"?.. В любой стране, если книга представляет интерес, дают хотя бы аванс.
– Только не в Израиле. Там нет гонораров, платят только за должность. Никто не платит писателям за их произведения. Потому что такой профессии нет.
– Все иудеи зависят от книги. Без конца ее читают и пишут "талмуды". Если те, кто считают Бога своим писателем, отрицают при этом его профессию, то они выступают против Бога, - или нет?
– Я не хочу обсуждать эту тему с неверующим "олимом", - занервничала и Ольга.
– Самое большее, что ты можешь там добиться, - что твой роман бесплатно издадут в переводе на иврит. Есть "Мерказ оманим", Центр искусств, туда стоит гигантская очередь из подметающих улицы писателей.
– Да мне больше ничего и не надо!
– !тощъ "Мерказ оманим" делает книги своей собственностью, не выплачивая автору ни гроша.
– Это же грабеж! Нарушение авторских прав...
– Это называется "удачная абсорбция".
– Откуда тебе известны такие подробности?
– Я выпустила 12 книг в Израиле...
– Тогда я сдаюсь, у меня только две.
– Так ты идешь на занятия?
– Зачем мне иврит, если я стану там иностранным рабочим?
– Сможешь объясняться... Вдруг заведешь роман с богатой израильтянкой? Тогда никто не возразит, что ты романист.
– Если это предложение, то оно принято.
Ольга засмеялась: в ее голосе было мелодичное детское "ы-ы", вызывавшее вожделение. Вспомнив, как она заигрывала с немолодыми работниками Израильского культурного центра, я сказал, дав ей досмеяться:
– Ольга, ты знаешь, что такое удача?
– Никто не знает, что это такое. Но это единственное, на чем держится Эрец Исраэль.
– Я знаю, что такое удача.
– ...йаеемд
– Удача - это оказаться одному в океане - и спастись.
–
Ты... ?йрйцш пфеаб– Серьезней и не может быть. Я оказался ночью один в океане. Судно ушло, никто не знал, что я за бортом.
– !йебае йеа
– А потом судно остановилось. Из-за прихоти штурмана. Ему вдруг захотелось свежей рыбы...
– На тебя посмотрел Бог!
– Вот я и приеду в Израиль с чеком в кармане, который он подписал.
Ольга проговорила задумчиво:
– Ты знаешь, на меня действует это...
– Я могу вложить чек в твое дело.
Ольга вдруг рассердилась:
– Ты баламут, Борис. Я кончаю разговор.
– ...къеа нмел, дгмев
– Ы-ы...
21. Жена. Возвращение к роману.
Ух!
– я сел.
Надо навести порядок на столе. Дать себе остыть от "Последнего рейса "Моржа". Уже убрал лоции, морские карты, справочники, дневники. Избавился от массы ненужных страниц, хранившихся много лет в двух толстых папках. Но скопились новые отходы - от рукописи; с ними и следовало разобраться. Выпавший материал, рукопись его отвергла. На некоторых страницах моя рука, колеблясь, оставляла пометки, отчеркивания другим цветом чернил. Так я продлевал им жизнь. Порой берег целый лист из-за одного слова или фразы. Даже черновые страницы, валяющиеся под ногами, из которых все перебелено в рукописи, и те нужно перепроверить. А вдруг закрыто там, заслонено живое слово? Вдруг посветит, как капелька на сосенке, - на свежие, отдохнувшие глаза? Нельзя дать пропасть ничему, что возникало, когда создавал. Пусть вот эта рукопись отвергла, - другая возьмет. В них, в удачных фразах, словах, дрожжи, на которых взойдет новая книга. Потраченные силы, нервы, дни, летящие, как минуты; выкуренные сигареты, боль в глазах... Если не сделаешь такую работу сейчас, себя же и накажешь. Разве не бывало: понадобится сцена, эпизод. Начинаешь искать в отчеркнутых, под ногами... Неужели не пометил, выбросил уже? Мне приходилось рыться в мусорном ведре, искать среди окурков, объедков пищи. Бросился вовремя, не опоздал, и ты ее, нужную, ошибочно выброшенную страницу, отыщешь и, успокоенный, принесешь, высушишь, отскребешь... Что к ней пристанет, если она золотая? Ну, а не успел или не хватит терпения искать, -сядешь по новой сочинять.
Все-таки превозмог себя!
Славный тогда выдался денек: натерпелся, наплакался, но и погулял в охотку! Много лет меня увлекало то одно, то другое; везде я видел солнечные просветы, но дорога, поманив издали, неминуемо переходила в бездорожье, в рытвины и ухабы, на которых трясло до вытрясения души. Я продрался через кустарник ранних лет, попутно проверил грибные поляны, порыскал по обочинам... Как мне помог этот негаданно-нежданно просыпавшийся снег! Меня обдувал теплый ветерок и обдавало зловонным тленом, и я выяснил, что давно, собственно, живу в долг и мог, ничего не создав, вообще исчезнуть. Тут никакой обиды, только сожаление, что жизнь коротка: "На миру и смерть красна!" -потрясающая пословица. Но когда из тебя втихую изымают душу, когда засучивают рукава мастеровые-гробокопатели, как отомстить им, не запачкавшись о них? Вот я и нашел способ расплаты, сочинив "Последний рейс "Моржа". Передал герою выразить то, что касалось меня лично. Я себя в Счастливчике запрятал, терпя издевательства от таких же бездомных странников, как сам, и, что бы я о них ни сказал, мое сердце пело от любви к ним... Вот мое противоядие! В виде этой рукописи, сложенной аккуратной стопочкой на краю стола.
Если взять сейчас эти голубоватые листочки, отборные страницы "Последнего рейса "Моржа", - что я в них найду? Как подойти к себе без всякой скидки? С чем вообще можно сравнить творение пожилого усталого человека?.. По рукописи не всегда отгадаешь, но автор знает, как что далось. Случился прорыв, как будто проглянула снова морская даль в этом окне... Но разве сравнить с тем состоянием, когда работал над "Осенью"? Где то попадание, как в 28? Счастливая есть у меня книга! Как легко она мне далась... Все выходило на бумаге и, садясь утром, как сейчас, просматривая, что написал, я убеждался: нет, это не могло родить лживое вдохновение, развеивающееся с папиросным дымом! Ты создаешь то, что с тобой останется, переживет, так как ты стареешь, а здесь одно и то же: молодое море, горячая кровь и жизнь -как только вздохнул. Теперь же пишешь, как спасаешься от гибели. За тобой гонятся, а ты строчишь, строчишь - убегаешь так...