Роман о себе

– Я могу войти?

Меня как током ударило от скрипа двери! Ведь я весь на пределе, нервы оголены...

– Ты заходишь, ей-Богу...

– У тебя я всегда лишняя.

– Времени нет, чтоб тебе возразить.

– Я только на минуту.

– Ладно. Вошла - заходи.

В моих словах прозвучало недовольство не Натальей, а тем, что она застала меня врасплох. Понимая это, она, придиравшаяся даже к интонации, не стала на сей раз мастерить из полена Буратино. Я подскочил, когда заметил, что Наталья села на шнур от "Малыша". Там тоненькие проводки от наушников, чудо электроники... Нет, настоящую вещь задницей не отсидишь! Бывало, ронял "Малыша" на стальную палубу - и сходило... Я был обижен на Наталью, что она, зайдя без меня в комнату в поисках чистого листа, сняла с рукописи верхнюю страницу. Эту страницу я клал для ритуала. Ведь к книге, к первой странице, подходишь, как к бабе в постели! Или приятно, чтоб кто-то подсматривал? А она сняла чистый лист, рукопись открыла... Или забыла? Знала и забыла... Наталья настраивала себя на разговор, а я посматривал на нее особенно так. Между нами должен был пойти обмен, как между автором и героиней. Я уже исписал на снегу начало любви, пойдут молодые годы... или они прошли? Должно быть, я и любил ее, как героиню: недолговечной, похожей на настоящую любовью, опасной для нас двоих. Есть логика, есть сила и логика в самих словах, выстраивающихся в строчки. Никто не знает труда писателя, его зависимости от строк: что он не сам себе Бог. Зато едва ли не каждый, прочитав нечто, к себе относящееся, считает, что ты его переврал, раз он имеет возможность глянуть в зеркало, что висит в прихожей.

– Ната, я тебя слушаю.

– Постарайся быть общительней с моей мамой. За полтора месяца, что ты заперся, ты ни разу не сказал ей: "Доброе утро". Раньше ты передавал ей приветы в письмах под инициалами "НГ", а теперь даже не скажешь: "Нина Григорьевна".

– Так о чем идет речь: о "Нине Григорьевне" или о "Добром утре"?

– Не зли меня лучше.

Наталья взволнована: рука у горла, разглаживает складки на юбке, в глазах готова блеснуть слеза, -все приметы налицо... Да, я не помню, чтоб разговаривал с Ниной Григорьевной. Во мне ли вина? Выйдешь, она как раз высунется из спальни -и назад. Что ж мне, кричать ей вдогонку: "Нина Григорьевна, доброе утро!" -это и за насмешку можно принять.

– А "НГ" - не насмешка?

– "НН" писал своей жене Пушкин. А я "НГ" - теще. Будь она "Николаевна", я бы писал "НН".

– У тебя на все отговорка. А как ты ешь? Она сготовит, а ты открыл холодильник, как будто нет ничего на плите. Взял в руку без тарелки и унес.

– Я заметил, что она ходит без палки. Видно, нога пошла на поправку?

– Ей просто защемили нерв уколами в Быхове, - оживилась Наталья.
– Леня тоже считает: все от уколов, от нервов. Еще от внушения, что она у нас умрет. Ты вообще понимаешь ее состояние? Жить после своего дома в городской квартире...

– Обожди. Я тебе говорил "Доброе утро"?

– Не помню, ты был на редкость внимателен ко мне... Я не понимаю, почему ты уперся, философствуешь? Влез в свою рукопись, слова легко даются? С кем ты по телефону разговаривал так? Ладно, ты только не расстраивай меня!..

Наталья уступила пока насчет "Доброго утра", а я не стал цепляться, что мне "слова легко даются". Забыла, как я месяцами переписывал один абзац? Эх, было время, когда мы устраивали читки в постели! Каждый новый рассказ я проверял на ней...

– Что ты говорил Ане?

– Поболтали ни о чем.

– Не беспокой ее, у нее ведь сессия. И не задевай Олега. Не видишь, как ему тяжело?

– А как тебе?

– Я привыкла всех обслуживать. И я не ропщу. Даже мама не понимает, что я себя работой больше оберегаю, чем если б ничего не делала. Я спать боюсь, во сне жизнь проходит. Сколько осталось жить? Я ненавижу себя, когда сплю.

– Но ты бережешь свой сон.

– Берегу! Потому что мне надо к детям.

– Ты прямо преобразилась, покрасив волосы. Мне нравится, что краска неоднородная, с оттенками. Тебе очень идет.

– Я б на 8-ое марта не решилась, если б не ты. Ужас, сколько стоило денег! Мне уже на работе прожужжали уши, что не крашусь, не завиваюсь.

– Хочешь, дам на завивку?

– Лучше дай Ане. Я уже заказала ей пиджак. Из того материала, что купили в Москве, когда ездили тебя встречать. Мы хотим сделать складчину. Сколько ты выделишь из своих?

– Нисколько.

– Это же твоя дочь! Ты же ее так любишь...

– Поэтому-то. Я ей трон воздвигну, если опомнится.

– По-мол-чи!
– Наталья заткнула уши.
– Я ухожу. Ты мне дашь деньги? Мы все с мамой растратили.

– Сколько тебе?

– Сам знаешь, сколько сейчас все стоит.

Пошел подробный отчет: в каком магазине какие цены, как она изворачивается с семьей. Все верно: зарплаты Натальи и пенсии Нины Григорьевны хватало на неделю, на полторы. Олег подкидывал нерегулярно и жалко его трясти. Но почему я должен знать и все понимать, и сочувствовать, что вам никто ничего не платит? Мне тоже не хотели эти деньги давать. Наоборот, их у меня украли - с "Аниными ящичками". А как я их вернул, могу я тебе сказать? Разве ты будешь меня слушать?

Только в своем романе я могу не стесняться того, что было в Южной Корее, в Пусане... Там я узнал, кто украл "Анины ящички": мой штурман, мы с ним стояли на вахте. Способный моряк, но мразь. Он украл "Анины ящички", что я берег для лечения Ани, и был выдан мне такими же негодяями. То есть я был подставлен под его нож. Вот он вошел, крадучись... Да если б я знал, что Аня не со мной, я б ему и подставился! Полез бы на нож, на хер мне тянуть эту лямку? Однако я, неделями не спавший, был начеку. Всадил в него свой, опередив. Бил наверняка, чтоб убить и скинуть в иллюминатор: он, худой глист, проходил. Он же, стреляный воробей, успел втянуть живот; еще пояс на нем широкий, мы надевали от радикулита... Лезвие вошло! Он ухватился за рукоять, я вылил из него пол-литра крови. Дал вытащить нож с одним ящичком и обещанием вернуть долг во Владивостоке... Что мне его обещание? Пока я вернул только один ящик. Тогда я обокрал несчастного старика, с которым жил в каюте. Тот постоянно валялся в белой горячке, лез на стенку от слабой на градусы, с наркотиком, корейской водки, которую добывал у рулевых причаливавших к ним на рейде корейских шаланд. У старика всего-то и было денег как за один ящичек. Продав одеяло (все, чем отоварился в Пусане), он допился до своего конца: ночью всплыл между судами, и вахтенные шестами отводили каждый от своего судна плавающего мертвеца, пока не утянуло течение... Лучше б я уплыл вместо него! Ведь мне оставалось добыть еще два ящичка, а как их возьмешь? Все трюмные воры уже в золотых перстнях ходили, в цепочках. Одевались, как попугаи, и ездили из борделя причаститься в буддийский храм. На шаланде, когда они, пьяные, грузили коробки с телевизорами "Самсунг", штабель развалился, штук пять коробок упало в воду, - они и не посмотрели: купим еще! Все ж и они погорели, когда таможенники накрыли остатки контрабандной икры. Начали выносить из опечатанного трюма. Я оказался неподалеку, и мне повезло. Полицейский южнокорейский из какого-то сочувствия ко мне, - можно представить, как я на эти ящички смотрел!
– отпихнул в мою сторону два разбитых... Я тут же их сплавил, не выходя из каюты. Через иллюминатор, в подплывшую шаланду... Свое вернул!..

Вот и есть результат: "Последний рейс "Моржа". Ну, а сколько б я еще сумел продержаться, если б вернулся к "Могиле командора"? И пошел еще дальше. Взялся за папку "Белая башня"... Кто бы меня ободрил, чтобы я осуществился? Был у меня брат из близнецов, который со мной считался. Да, есть маленький Димок, который сам, не побираясь ни у кого, выстроил себе дом. В этом доме я мог бы, наверное, писать. И был еще старый дружок, Толя Сакевич, коммерсант новоявленный, подкидывал бы алкогольные напитки и деликатесы, чтоб я писал с настроением... Какой можно сделать из этого вывод, обобщение? По-видимому, я засиделся в Минске. Пора складывать свои писания и уезжать.

Я отсчитывал Наталье, выдвинув ящик стола, длинными двадцатитысячными, и тяжело было видеть, как она следит с вожделением за моими руками. Скажи я сейчас: "Отдать тебе все, что у меня есть?" - она бы взяла, не подумав, что я тогда не смогу писать. Ведь я сам ее приучил: деньги кончаются, я уезжаю. Ну и что, если уезжаю в Израиль? Она и Израиль представляла, как мою обычную поездку. Еду подрабатывать, как и другие. Устроюсь, что со мной станется, и буду им помогать.

– Скажи, пожалуйста, своей маме, что я даю тебе деньги.

– Или она не знает?

– Кажется, нет. На прошлой неделе я тебе давал на магазин. При ней, на ее глазах. А потом она кричала тебе вслед: "Наташа, у тебя есть деньги?" Что это значит?

– У нее российские еще оставались, что прислал Леня. Может, она их мне хотела дать?

– Тех российских хватало на две пачки хороших сигарет.

– Может, она подумала, что ты мне дал купить сигареты?

– Но ведь она видела, сколько я тебе даю. А когда ты вернулась из магазина с продуктами, твоя мама сказала: "Ты не должна за всех платить." "За всех" - получается, и за меня. И ты промолчала.