Романовы
Шрифт:
Кроме того, необходимо было быть любезным с друзьями и противниками, вовремя замечать перемену настроения государыни, развлекать её приятными сюрпризами, подчиняться её распорядку дня, склонностям и даже капризам день за днём в течение многих лет — и всё это время находиться «на прицеле» у придворного общества, среди интриг и «подкопов». Бирон хорошо понимал, «как крайне необходимо осторожно обращаться с великими милостями великих особ, чтобы не воспоследствовало злополучной перемены»: для этого нужно всегда находиться «в службе её величества» и соблюдать «единственно и исключительно интерес её императорского величества». Этот «интерес» он защищал и в качестве герцога Курляндского, которым стал в 1737 году благодаря усилиям императрицы и русской дипломатии. Сама же
Нет оснований подозревать Бирона в неискренности, когда он рассказывал о своей «работе» на следствии в 1741 году: «Он в воскресные дни в церковь Божию всегда не хаживал, и то не по его воле, понеже всякому известно, что ему от её императорского величества блаженные памяти никуды отлучиться было невозможно, и во всю свою бытность в России ни к кому не езжал, а хотя когда куда гулять выезжал, и в том прежде у её императорского величества принуждён был отпрашиваться, и без докладу никогда не дерзал».
Фавориту надлежало входить в самые интимные подробности высочайшего самочувствия. Это было сложно, так как императрица «оную свою болезнь сами всегда изволила таить, и разве ближние комнатные служительницы про то ведали». За два года до смерти у Анны появились первые симптомы заболевания — «в урине её императорского величества... кровь оказалась». Бирон тогда лично отправлял мочу государыни на анализ и, преодолевая сопротивление Анны, «припадая к ногам её императорского величества, слёзно и неусыпно просил, чтоб теми от докторов определёнными лекарствами изволила пользоваться; а больше всего принуждён был её величеству в
том докучать, чтоб она клистир себе ставить допустила, к чему её склонить едва было возможно».
Тем не менее он сумел дать некрасивой, одинокой, бездетной женщине ощущение собственного дома и семьи. Как свидетельствуют записки очевидца, «не бывало дружнее четы, приемлющей взаимно в увеселении и скорби совершенное участие, чем императрица с герцогом Курляндским. Оба почти никогда не могли во внешнем виде своём притворствовать. Если герцог явился с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный принимала вид. Если тот был весел, то на лице монархини явное отражалось удовольствие. Если кто герцогу не угодил, тот из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену».
У императрицы и фаворита сходились и характеры, и вкусы. Оба они любили нехитрые развлечения шутов, буженину, токайское (в меру), карты, танцы. Бирон, как известно, был страстным лошадником и наездником и проводил почти каждое утро в своей конюшне либо в манеже. «Поскольку же императрица не могла сносить его отсутствия, то не только часто к нему туда приходила, но также возымела желание обучаться верховой езде, в чём наконец и успела настолько, что могла по-дамски с одной стороны на лошади сидеть и летом по саду в Петергофе проезжаться». Видимо, именно в подарок Анне Бироном был заказан драгоценный «конский убор, украшенный изумрудами», хранившийся некогда в Эрмитаже и проданный в начале 1930-х годов за рубеж всего за 15 тысяч рублей.
Царствование Анны Иоанновны вошло в учебники как время бироновщины — засилья иностранцев, грабивших богатства страны и жестоко преследовавших всех недовольных. Однако доля чужеземцев среди высших чиновников и военных не увеличилась, а их жалованье было уменьшено и сравнялось с получаемым русскими сослуживцами. Составленный в 1740 году «Список о судьях и членах и прокурорах в колеги-ях, канцеляриях, конторах и протчих местах» свидетельствует: на закате бироновщины из 215 ответственных чиновников центрального государственного аппарата «немцев» было всего 28 человек (а при Петре 1 в 1722 году — 30). Если же выбрать из этих служащих лиц в чинах I—IV классов, то окажется, что на 39 важных русских чиновников приходилось всего шесть иностранцев (чуть больше 15 процентов).
Не
было и единой «партии немцев»: иноземцы, укоренившиеся на русской службе со времён Петра I (А. И. Остерман, Б. X. Миних), или поступившие на неё выходцы из Прибалтики и немецких княжеств (Менгдены, Левенвольде и др.) соперничали между собой не менее остро, чем с русскими вельможами. Среди членов Кабинета министров иностранцем был только Остерман. С другой стороны, сделавшие карьеру при Петре Великом П. И. Ягужинский, А. М. Черкасский, Г. И. Головкин, А. И. Ушаков, Ф. Прокопович, П. П. Шафиров верно служили и Анне.При Анне вполне можно было угодить под пытку по доносам о «непитии здоровья» государыни или «подтирке зада указами с титулами её императорского величества». Но сохранившийся архив карательного ведомства показывает, что Тайная канцелярия была непохожа на аппарат соответствующих служб Новейшего времени с их разветвлённой структурой и многотысячным контингентом штатных сотрудников и нештатных осведомителей, а являлась скромной конторой с небольшим «трудовым коллективом». В 1740 году в ней несли службу секретарь Николай Хрущёв, четыре канцеляриста, пять подканцеляристов, три копииста и «заплечный мастер» Фёдор Пушников. В Москве работал её филиал — Контора тайных розыскных дел с двенадцатью сотрудниками во главе с секретарём Василием Казариновым. Доставку подозреваемых осуществляли местные военные и гражданские власти. Никаких местных отделений и тем более сети штатных «шпионов» не было.
Большинство преступлений составляли «ложное объявление за собой слова и дела» и «непристойные слова» в адрес верховной власти и не представляли, с точки зрения опытных следователей, опасности. Обвиняемые, особенно если они не запирались, а сразу каялись в «безмерном пьянстве», отделывались сравнительно легко — поркой и отправкой к прежнему месту жительства или службы. Так, в 1739 году жительница Старой Руссы Авдотья Львова угодила на дыбу за исполнение песни о печальной молодости императрицы, по приказу Петра I выданной замуж за курляндского герцога:
Не давай меня, дядюшка,
Царь государь Пётр Алексеевич,
В чужую землю нехристианскую, бусурманскую.
Выдай меня, царь государь,
За своего генерала, князя, боярина.
Тщетно бедная мещанка уверяла, что пела «с самой простоты», как исполняли эту песню многие во времена её молодости. От имени Анны она получила «нещадное» наказание кнутом с последующим «свобождением» и вразумлением о пользе молчания.
За всё царствование Анны Иоанновны к политическим делам оказались причастными (в качестве подследственных и свидетелей) 10 512 человек, а в ссылку отправились 820 преступников. От эпохи бироновщины в Тайной канцелярии осталось 1450 дел, то есть ежегодно рассматривалось 160 дел, тогда как от времени «национального» правления доброй Елизаветы Петровны до нас дошло уже 6692 дела, то есть интенсивность работы карательного ведомства выросла до 349 дел в год — более чем в два раза.
Однако царствование Анны Иоанновны стало в глазах дворян символом жестоких репрессий: императрица и её окружение подозрительно относились к русской знати — к тем, кто недавно сочинял проекты по ограничению самодержавия. Из 128 важнейших судебных процессов её царствования 126 были «дворянскими», почти треть приговорённых Тайной канцелярией принадлежала к «шляхетству». Судили политических противников (Д. М. Голицына, князей Долгоруковых) и недовольных затянувшейся войной, образом жизни двора и налоговой политикой (указы 1735 года требовали взыскивать недоимку подушной подати с самих помещиков). По инициативе Бирона и Остермана был отдан под суд и казнён кабинет-министр А. П. Волынский. Фельдмаршал Миних утверждал, что «сам был свидетелем, как императрица громко плакала, когда Бирон в раздражении угрожал покинуть её, если она не пожертвует ему Волынским и другими», а секретарь опального Василий Гладков показал на следствии, что слышал от асессора Смирнова, как Бирон, стоя перед Анной Иоанновной на коленях, говорил: «Либо ему быть, либо мне».