Романовы

Настоящий заговор возник в другом месте — в гвардейской казарме. Елизавета и раздражённые новыми порядками гренадеры быстро нашли общий язык — в глазах солдат цесаревна оставалась славной дочерью их великого полковника. Во главе «партии» Елизаветы стали Преображенский сержант, бывший саксонский торговец Юрий Грюнштейн, и несколько унтер-офицеров и рядовых гренадерской роты.

В тот же день Елизавета послала за гренадерами, которые заверили её в своей преданности. Последним толчком к перевороту стало поступившее на следующий день в гвардейские полки повеление принца Антона быть «к походу во всякой готовности»: гвардии предстояло поздней осенью отправиться из столицы на финскую границу. Вечером Лесток получил от Шетарди две тысячи рублей для раздачи солдатам. Прибыв вместе с Михаилом Воронцовым и Лестоком в казармы, любимица гвардии знала, как к ним обратиться: «Знаете ли, ребята, кто я? И чья дочь?» — и попросила помощи: «Моего живота ищут!» После принесения присяги Елизавете гренадерская рота выступила в поход. По дороге к Зимнему дворцу от колонны отделялись отряды для ареста министров Анны Леопольдовны — Ле-венвольде, Миниха, Головкина, Менгдена, Остермана — и близких к ним лиц. Солдаты подняли цесаревну на руки и стремительным броском захватили дворец с императорской семьёй.

Спешно созванные вельможи приносили Елизавете поздравления и сочиняли манифест о её вступлении на престол. Вслед за ними к Елизавете в её прежний дворец, где уже сидели под арестом брауншвейгское семейство и его «партизанты», спешили прочие чиновники. Безвестный офицер видел новую правительницу среди её воинства: «Большой зал дворца был полон Преображенскими гренадерами. Большая часть их были пьяны; они, прохаживаясь, пели песни (не гимны в честь государыни, но неблагопристойные куплеты), другие, держа в руках ружья и растянувшись на полу, спали. Царские апартаменты были наполнены простым народом обоего пола... Императрица сидела в кресле, и все, кто желал, даже простые бурлаки и женщины с их детьми, подходили целовать у ней руку».

К восьми утра «генеральное собрание» в старом дворце Елизаветы завершилось составлением первого манифеста нового царствования. В нём объявлялось, что в правление младенца-императора произошли «как внешние, так и внутрь государства беспокойства и непорядки, и следовательно, немалое же разорение всему государству последовало б»; поэтому все верные подданные, «а особливо лейб-гвардии нашей полки, всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы... отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили», что и было сделано по «законному праву»: как «по близости крови», так и по «единогласному прошению».

Пути двух принцесс окончательно разошлись. Елизавета в качестве новой императрицы переселилась во взятый ею ночным «штурмом» Зимний дворец. После состоявшегося под гром пушек молебна и официальных поздравлений должностные лица и собранные вокруг дворца полки приняли присягу. Брауншвейгское семейство ждала бесконечная ссылка — сначала в Ригу, потом в крепость Динамюнде, в городок Ораниен-бург в центре России и, наконец, в Холмогоры.

Для Елизаветы, как бы ни пыталась она доказать свою правоту, свержение императора и правительницы осталось не только пятном на совести, но и постоянным раздражителем, тем более что они и в «падении» оставались слишком известными фигурами, чтобы просто исчезнуть. Отсюда и колебания императрицы — она то посылала арестантам подарки, то изводила их допросами и строгостью режима. В этом смысле Анна Леопольдовна оказалась выше своей соперницы — она приняла предписанную ей роль простой принцессы, а не великой княгини, матери императора и правительницы, ни на что не жаловалась и никого ни в чём не обвиняла. К тому же у неё оставалась семья — то, чего была лишена всемогущая императрица России. Анна не жалела об утраченной власти и на упрёки мужа отвечала, что рада тому, что при их «падении» не совершилось никакого кровопролития.

Царствование Ивана Антоновича было признано незаконным, поскольку Миних, Остерман и кабинет-министр регентши М. Г. Головкин вместе с ней самой «насильством взяли» управление империей в свои руки, в то время как «принц Иоанн» и его родственники «ни малейшей претензии и права к наследию всероссийского престола ни по чему не имеют». Елизавета и её министры решили вычеркнуть предшествующее царствование из истории.

Власти и раньше уничтожали отдельные документы (например, в 1727 году манифест по делу царевича Алексея); теперь же правительство Елизаветы решило устранить всю информацию о предшественнике. С 1741 года изымались из обращения монеты с его изображением, публично сжигались печатные листы с присягой, а с 1743-го началось систематическое изъятие манифестов, указов, церковных книг, паспортов, жалованных грамот и прочих официальных документов с упоминанием свергнутого императора и правительницы.

В церковных проповедях евангельские образы и риторические обороты убеждали паству в законности власти Елизаветы как преемницы дел отца и защитницы веры от иноземцев. В образе последних представали Миних, Остерман и другие «эмиссарии диавольские», которые «тысячи людей благочестивых, верных, добросовестных, невинных, Бога и государство весьма любящих втайную похищали, в смрадных узилищах и темницах заключали, пытали, мучали, кровь невинную потоками проливали», назначали на руководящие должности иноземцев, а неправедно нажитые деньги «вон из России за море высылали и тамо иные в банки, иные на проценты многие миллионы полагали».

Милостивое правление

Министры и вельможи «прежнего правления» были осуждены и отправлены в ссылку. Своих приверженцев Елизавета щедро наградила: в 1742—1744 годах в раздачу (включая возвращение конфискованных вотчин прежним владельцам) пошла 77 701 душа.

Из своих защитников-гренадеров Елизавета 31 декабря 1741 года создала Лейб-компанию — привилегированное воинское соединение телохранителей. Сама императрица числилась её капитаном, принц Гессен-Гомбургский — капитан-поручиком, Грюнштейн — прапорщиком; прочие офицерские должности в этой «гвардии в гвардии» получили самые близкие к императрице люди: А. Г. Разумовский, М. И. Воронцов, братья П. И. и А. И. Шуваловы. Сержантами, капралами и вице-капралами стали наиболее активные заговорщики. Все лейб-компанцы простого происхождения получили дворянство, им были составлены гербы с девизом «За верность и ревность» и пожаловано каждому по 29 крепостных душ. Лейб-компанцы, постоянно сопровождавшие императрицу в поездках и дежурившие во дворце, были убеждены в своём особом положении. Гренадеры буянили, резались в карты, пьянствовали и валялись без чувств на караулах в «покоях» императрицы, приглашали туда для угощения «неведомо каких мужиков»; гуляли в исподнем по улицам, устраивали грабежи и дебоши; могли потребовать, чтобы их принял фельдмаршал, или заявиться в любое учреждение с указанием, как надо решать то или иное дело. Их жёны считали своим правом брать «безденежно» товары в лавках.

Современники утверждали, что Елизавета «была набожна без лицемерства и уважала много публичное богослужение», что, впрочем, не мешало ей наслаждаться жизнью. Она строго соблюдала посты, исполняла церковные обряды, заботилась о строительстве новых храмов; по её инициативе был основан Воскресенский Новодевичий Смольный монастырь. Совершая пешком паломничество из Москвы в Троицу, Елизавета тратила недели, а иногда и месяцы на то, чтобы пройти 60 вёрст. Утомившись, она доезжала до очередного путевого дворца в экипаже, но на следующий день начинала движение с того места, где прервала его накануне; в 1748 году поход на богомолье занял почти всё лето.

Осуждение и шельмование деятелей свергнутого правительства сопровождалось раздачей милостей: была объявлена очередная амнистия, «сложены» штрафы «за разные неисправлении», уменьшена на десять копеек подушная подать на 1742 и 1743 годы, прощены «доимки» за 1719—1730 годы, ликвидирована и сама Доимочная комиссия. На несколько дней, судя по протоколам, сыскное ведомство замерло — прекратились допросы и пытки, — но потом продолжило обычную работу в прежнем составе и с прежним жалованьем.

С точки зрения императрицы, принятых мер было довольно для благоденствия подданных. Можно было заняться устройством собственного счастья. Влюбчивая и капризная государыня ещё не успела проникнуться свойственными веку Просвещения рационализмом и благодушием к слабостям и была по-дедовски набожна; всё же краткие «любы телесные» — это одно, а многолетнее «блудное» сожительство — другое.

Сохранившаяся в московском районе Перово церковь Иконы Божией Матери Знамение, где, по преданию, в 1742 году состоялось венчание императрицы Елизаветы и её певчего, украинского казака Алексея Разумовского, хранит свою тайну. Когда-то рядом с ней стоял созданный по проекту мэтра российской «архитектурии» Бартоломео Франческо Растрелли нарядный усадебный дом. Здесь протекали счастливые дни императрицы и её избранника (вероятно, всё-таки хотя и тайного, но законного мужа), которому Елизавета подарила дворец и парк. Но причастные к делу умели молчать. Лишь через пять лет саксонский резидент Пецольд написал: «Все уже давно предполагали, а я теперь это знаю достоверно, что императрица несколько лет тому назад вступила в брак с обер-егермейстером».

После дворцового переворота 1762 года, возведшего на престол Екатерину II, отставного елизаветинского фаворита посетил срочно прибывший из Петербурга канцлер М. И. Воронцов и от имени новой императрицы попросил подтвердить или опровергнуть мнение о его тайном браке с Елизаветой (Екатерина примеряла ситуацию на себя). Алексей Григорьевич задумался, а потом достал из шкатулки грамоту с печатями, дал её прочитать гостю — и бросил в горящий камин... Фамильным преданиям полагается изображать предков великими и благородными — таким и предстаёт старый елизаветинский фаворит в рассказе его племянника А. К. Разумовского, переданном зятем последнего, министром Николая I С. С. Уваровым. Вельможа уничтожил драгоценный документ: «Я не был ничем более, как верным рабом её величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих. Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов».