Росстань

Федьке жалко крестную. Но говорит он нарочно громко, грубовато.

— Сейчас тряпку в спирту смочим, на грудь положишь, прогреет. И рюмочку выпьешь. Совсем хорошо станет. Я ведь лечу лучше фершала.

Федоровне от людской ласки тепло на душе.

— Степанка, лови курицу. Самую жирную.

— Зачем это? — мать снова приподнимается на локте. — Мало у меня куриц-то.

— Э-э! Не они нас, а мы их наживаем. Похлебку сварим.

Женщины знают: с Федькой спорить бесполезно. Что скажет, то и сделает.

На шестке плясал огонь. Метался по избе веселый рыжий Федька. Бурлил чугунок, плескался водой на горячие кирпичи.

— Надо бы тебе, Федя, девкой родиться, — слабо улыбнулась крестная, глядя, как ловко тот ощипывает курицу.

— И то верно, — поддержала Костишна. — А то ни у тебя, ни у меня девок нет. Все самой да самой.

— Ты, крестная, не ругай моего братана за комсомол. Ничего плохого в этом нет. Я ведь, сама знаешь, раньше его еще записался.

— Ты уже мужик. Хотя тоже непутевый. От дому отбиваешься. И этот туда же. Одна я теперь осталась, как в поле тычинка, — Федоровне жалко себя. Вытирает слезы углом шалюшки. — Видно, по миру с сумой скоро пойду.

Федька весело рассмеялся. Крестная хотела обидеться, но улыбнулась тоже.

— Темная ты у меня, мать. Ох и темная. Да разве он от тебя убегает? Никуда не денется. О! — Федька хлопнул себя по ляжкам. — Хочешь, новость расскажу?

— Если правду, то послушаю. Только правду ты редко говоришь. Балаболка ты, Федя.

— Ей-богу, правда. Вот те крест, — он сложил толстые пальцы щепотью, начал креститься.

Федоровна и Костишна осуждающе покачали головой. Но Федька внимания на это не обратил.

— Ефима Тумашева, как облупленного, конечно, знаешь. Справный мужик?

— Верно, справный.

— Леха от него ушел!

Федоровна забыла про болезнь. Даже села на постели.

— Чего это он так?

— Леха в комсомол записался. Тихий-тихий, а записался. Ефим на дыбы. Каждый день кидался на Леху с волосяными вожжами, дурь выбивать. Леха долго терпел. Нам ничего не говорил. А потом взял да и ушел.

Новость — всем новостям новость. Такого случая на памяти Федоровны в поселке не было. Если сын и уходил своим домом жить, то уходил по-хорошему: отец выделял надел, помогал дом поставить. А чтоб так, от своего доброго хозяйства в чужие люди…

Федоровна восприняла рассказ крестника с умом.

— Бог с ним, — кивнула она на Степанку, — от жизни не уйти. Надежда на тебя, Федя. Присматривай за ним. Неразумный он еще.

II

Граница была закрыта, контрабанда преследовалась, но полки в потребительской лавке стояли пустые, и контрабанда процветала волей-неволей. Караульнинцы шили штаны из синей китайской далембы; через верных людей покупали спички, керосин, соль. Пили вонючий ханшин. На противоположном берегу Аргуни по-прежнему сидели толстые купцы в шелковых халатах, торговали бойко. В ценах не стеснялись, знали: все равно приплывет покупатель, потому что некуда тому покупателю деться. Но при встречах улыбались, кланялись. Почему не улыбаться за деньги, почему не поклониться?

— За прибыток, к примеру, Вантя может дохлую кошку съесть и не побрезгает, — так толковали о купцах.

Ходил за границу и Федька. Когда ему говорили, что за такие дела можно и из комсомола вылететь, он округлял светлые глаза и удивлялся:

— Это как же меня из Советской власти выгнать можно?

Вообще-то, караульнинцы большой беды в походах за границу не видели. Контрабандистов не выдавали. Иногда пограничники гнались за возвращающимся из-за границы до самого поселка. А тому — лишь бы в поселок. В просторных дворах не найти ни привезенных товаров, ни потного коня. Никто не видел, куда проскакал контрабандист, никто не слышал. Пограничники знали об этом и у поселка поворачивали коней обратно.

Нынче повез Федька купцу Ванте Длинному две волчьи шкуры да барануху. Лежали шкуры еще с самой зимы, про черный день, а теперь край пришел. Но за две шкуры много ли возьмешь — пришлось прихватить и овцу, о чем шибко жалела Федькина мать.

Съездить было непременно нужно. Вода в Аргуни с каждым днем холодней становится. Много не наплаваешь. А там ледостава жди. Когда лед крепкий станет — гуляй не хочу. В любом месте реку перескочить можно. Был бы конь добрый.

Выехал Федька ранним утром. Проехав по дороге верст пять, круто свернул к реке. Связанная овца, лежащая поперек седла, притихла лишь на время. Когда конь вошел в кочкарник, забеспокоилась, забилась, испуганно закричала.

На берегу Федька осмотрелся. Опасность небольшая, но все ж осторожность соблюдать надо. Могут пограничники наскочить. А тут еще овца лихоматом орет.

Федька разделся, связал одежду в узел: после холодной воды хорошо в сухое завернуться. Поеживаясь, повел коня поперек течения. Когда вода дошла до пояса, Федька присел, окунулся с головой. Шумно выдохнул воздух. Холоднющая вода, дух захватывает. Но вроде сразу теплее стало.

Конь еще идет, а парню уже плыть приходится. Но вот несколько раз царапнул копытами каменистое дно, поплыл и конь. Отфыркивается, тянет шею.

Когда добрались до средины реки, на оставленном берегу послышались голоса.

— Эй! Назад поворачивай! Стрелять будем!

Но Федька вроде не слышит, даже голову не поворачивает. В этом месте течение уже к китайскому берегу бьет. Плыть легче станет. Несколько минут — и на земле.

— Поворачивай, язва! Кому говорят!

Федька скосил глаза. Так и есть — на берегу пограничники. Двое или трое.

Взвизгнула пуля, срикошетив о воду. По всплеску Федька увидел, что пограничники с умыслом целятся мимо, запугать хотят.

— Да не сам я плыву, конь меня тащит, — дурашливо завопил парень. Федька видел: вот-вот ноги коня дна коснутся.

— Смотри, рыжий гад, на обратном пути поймаем, — неслось с левого берега.

Федька дразнить пограничников больше не стал. Выбравшись на берег, увел коня в кусты. Там, прыгая на одной ноге, натянул штаны, жесткой ладонью растер плечи и грудь.

Возвращаться домой теперь осторожно надо. Пограничники обиделись. Попадешься с товаром — на отсидку угодить можно, коня лишиться.

Вантя Длинный по обычаю встретил парня приветливо. Покупатель хороший, от такого покупателя польза большая. Хоть на этой стороне и много белых недобитков, которые могут припомнить Федьке его партизанство, но в просторном Вантином дворе можно чувствовать себя в безопасности. Вантя скандала, тем более убийства, около своей бакалейки не потерпит, не потерпит, чтобы ему торговлю делать мешали. От беляков, которые бились до самого края и прибежали из-за реки без скота, без денег, польза для купца маленькая. А раз человек не может купить — нет для Ванти этого человека. На своем берегу торгаш — власть, да не маленькая. В ладах он и с таможней, и с полицией.