Росстань

Старик растянул в поощрительной улыбке мятые губы.

— Куда едешь?

«Начинается», — недовольно хмыкнул про себя Лахов, но тут же осудил свою раздражительность: вопрос прозвучал мягко, совершенно естественно. Да и должен был прозвучать этот вопрос. Два человека встретились в огромной и малолюдной степи, и долг вежливости велел сказать эти слова.

— На Байкал, отец.

— Однако, не время выбрал. Сейчас рыбалка худая.

— Я не на рыбалку совсем, — с неожиданной откровенностью ответил Лахов, одновременно понимая, что эта откровенность его ни к чему не обязывает. — Просто отпуск у меня. Да и от этого отпуска осталось всего ничего — пара недель. Вот и подумал уехать на Байкал. Пожить на берегу где-нибудь в пустынном месте. Отдохнуть.

Старик кивал головой, словно соглашаясь с Лаховым, но по его глазам, спрятавшимся в наплывах век, не было понятно, о чем он думает: глаза были усталы, спокойны, мудры и одновременно бездумны, как у Будды, если бы в своей жизни тот очень много работал.

— Сколько тебе лет, отец?

Старик обрадовался вопросу, задвигал руками, как мог выпрямил гнутую спину, расправил плечи.

— На весеннего Николу семьдесят шесть, однако, стало. — И по тону голоса было слышно, что возраст для старика — предмет гордости.

«Семьдесят шесть, — подумал Лахов. — Да ведь это же столько, сколько Фекле Михайловне, соседке по квартире, старухе, по причине возраста и изношенности, во многом беспомощной и выживающей из ума. А этот — еще по сопкам за овцами бегает».

— Это когда же такой праздник — Никола вешний?

— Э-э, теперь даже русский не знает старых праздников, — осуждающе протянул старик. — Весенний Никола шестого мая. Зимой тоже свой Никола есть.

Старик неспешно прихлебывал чай из алюминиевой кружки, но от рыбных консервов отказался.

— Эта магазинная еда — не еда.

— Не еда, — легко согласился Лахов и засмеялся.

Польщенный согласием нового знакомца, засмеялся и старик.

Летнее яркое солнце просушило, прокалило каменистые сопки и елани. Набрали силу и уплотнились запахи, и Лахов с удивлением и радостью узнавал их, давным-давно забытые, но хранящиеся где-то в самых потаенных уголках памяти. Остро и пряно пахло богородской травой, и этот запах вызывал давнее, потерянное еще в детстве, ощущение прочности и надежности бытия, защищенности от всех темных сил, вызывал в памяти те времена, когда, казалось, были вечны и всемогущи отец и мать, когда счастлив и вечен был он сам. Пахло горячими камнями, полынью. Иногда наплывали густые клубы запахов от близкой отары, и тогда пахло прогорклым жиром, потными овчинами, горячим дыханием.

Рыжий суслик, заинтересованно и нервно наблюдавший за людьми с недалекого бутана, вдруг тревожно пискнул и стремительно исчез в своей норе. Лахов поднял голову, окидывая взглядом сопки и небо — кого бы это так испугался суслик? — и в синей выси увидел орлана. Распластав крылья и свесив остроклювую голову, хищная птица медленно плыла в исходящих от земли теплых токах воздуха.

Увидел орлана и старик.

— Брызгать маленько надо, — предложил он серьезно.

— Как это брызгать? — не сразу сообразил Лахов.

— Маленько водку пить. На землю брызгать.

— А-а, — вспомнил местный обычай Лахов, — нужно угостить духа, хозяина здешних мест. Так это место святое?

— Конечно, конечно, — подтвердил чабан. Говорил он по-русски правильно, но с заметным акцептом, сохранившимся лишь у сельских стариков, и слово «конечно» больше слышалось как «ханечно».

Лахов вспомнил, что у местных бурят орлан — священная, обожествляемая птица — так ему приходилось слышать, — и подумал, что орлан немного напугал и пастуха.

— Оно, конечно бы, и можно, чтобы не сердить бурхана, отец, но как на это посмотрит ГАИ? В таком деле для шофера любой автоинспектор опаснее бурхана.

— Нельзя так говорить, — остановил пастух Лахова. — Беда нехорошо.

Лахов и сам понял, что негоже шутить над стариком и хозяином здешних мест, от которого порой зависит вся, полная случайностей, пастушеская жизнь: сколько народится веселых и резвых ягнят, удастся ли уберечь отару от волков и как перенесут овцы зиму, когда стужа, когда буран, когда длинные темные ночи.

— Ну тогда не будем нарушать традицию, — согласился Лахов. Сейчас он даже радовался этой предстоящей остановке на вольных просторах в своем новом, вольном естестве, хотя одновременно испытывал и приглушенное беспокойство: все-таки неурочное время, а впереди еще дорога. И еще — как часто это теперь случалось — грезились смутно, расплывчато какие-то неприятности, природу которых Лахов не мог бы определить при всем желании. Неуютно, беспокойно где-то там, в глубине души — вот и все. Раздражаясь на самого себя за то, что не может и короткого времени прожить в спокойной радости без непонятного чувства вины за несделанные проступки, Лахов тут же решил: а не поеду я никуда, поваляюсь, позагораю и заночую тут. Отдохну. Было бы куда спешить. Вольный ведь я человек. Хоть на полмесяца, а вольный.

Он достал кружки, в которых они только что пили чай, вначале налил самую малость, на донышко, потом добавил еще, прикинув, что надо будет поделиться и с духом этих мест.

Старик не спеша принял кружку, оглядел свои сопки, отару, небо, аккуратно и вежливо полил камень водкой и выпил. Плеснул на камень из кружки и Лахов. Ему даже нравился этот обычай. В нем и благодарность к земле, где ты сейчас живешь, и память о тех дорогих тебе людях, которые ушли из жизни, но не ушли из твоих воспоминаний, потому что ты жив.

— Тебя как звать? — чабан достал потертый кожаный кисет, черную гнутую трубку и набил ее табаком.

— Алексеем.

— Меня Николаем зови. Можно дед Николай. Как хочешь зови. Разве можно духа сердить?

— Чего нельзя, того нельзя, — согласился Лахов.

О злых кознях местных духов, обиженных неуважением, Лахову приходилось слышать немало. Да и как не вызреть было на этой земле вере в неведомое, если сопки ее огромны и вздыблены чьей-то мощью, если время от времени вздрагивают эти сопки, тронутые глухой подземной силой, если небо над этой землей осенними ночами черно, бездонно и в осыпи ярких звезд, если земля эта дика и красива и все еще осталась такой, какой была и сотни лет назад. Разве вот только дороги появились.

Одну историю, которая со временем скорее всего размножится и обрастет таинственными подробностями, Лахов слышал перед самым отъездом на Байкал от своего знакомого, человека интеллигентного и уравновешенного. Рассказывал он, посмеиваясь над самим собой и над случившимся.

А случай и правда оказался забавным. Знакомый со своим приятелем, человеком дальним, но часто бывающим в этих краях, на машине отправились на Байкал. На одном из подъемов остановились размяться и увидели выемку в камне, где лежали матерчатые полоски, ленты, пуговицы и добрая пригоршня желтых и светлых монет. Приезжий, знакомый с местными обычаями, достал из кармана монетку и бросил в каменную чашу.