Росстань

— Ух ты! — выдохнул Лахов и почувствовал острое сожаление, что он один на берегу и никто больше этого не видел, никто рядом не толкал его в бок, не испытал такого же радостного удивления, как и он, не выкрикнул: «Ух ты! Гляди! Гляди!» И, пожалуй, впервые в жизни Лахов осознанно и четко понял, что удивляться и радоваться надо ну хотя бы вдвоем. Иначе… Иначе все теряет смысл. И остается только горечь, обостренное ощущение одиночества.

Да, вот и сюда, в эту долину, следовало бы приехать с родственными людьми. С добрыми друзьями, рядом с которыми жизнь и становится жизнью, рядом с которыми и смерть не так уж страшна. Ну, а где они, эти друзья-приятели, как случилось так, что даже в дни, когда только и вдохнуть жизнь — теплое лето, никем не спланированное время, упряжка вольных коней, называемых автомашиной, — нет приятелей рядом. Почему так? Видно, возраст всему виной. У каждого в таком возрасте своя жизнь. Своя круговерть, свое колесо и, выражаясь стилем повыше, своя орбита, с которой ох как трудно сойти, а если и сойдешь, то только уже для того, чтобы навсегда унестись в черную неизвестность. Да и всех приятелей-то осталось — хватит пальцев на одной руке. Иных сверстников — да разве это еще возраст для такого дела? — уже нет. Мог бы Славка поехать. И хорошо, если бы поехал. Да не может Славка поехать. Отпуск Славка проводит теперь только на не любимом им юге под присмотром жены, свято верящей, что уважающие себя солидные люди могут отдыхать только в Крыму или на Кавказе. Володька тоже мог бы поехать, да тоже не может, пишет запоздалую диссертацию, ушел в глухое подполье, замаливает грехи вольной и беззаботной молодости. Василий… И Василий не может, уже был в отпуске.

Конечно, лучше бы всего оказаться в этих местах со своей семьей, да только где теперь она, семья? Да и была ли она? Суета, непонимание друг друга, нервозность по мелочам, навязывание друг другу своего восприятия мира — это было. Хоть и худо сейчас Лахову, а было еще хуже.

Но ведь если он, Лахов, тоскует о родственных душах, рядом с которыми так хорошо жилось еще в недавней молодости, — значит, и другие люди, давние его приятели, испытывают почти то же самое? Так ли это? Так выходит. А как иначе? «Ну, а что ты сам-то сделал, чтобы избавиться от мучающей тебя разобщенности?» — подумал Лахов и сплюнул в раздражении на землю: фраза получилась шаблонно-газетная, скорее оболочка от фразы.

Лахов вспомнил, что он хоть и находится на берегу озера, а с Байкалом еще и не встретился: не испил его воды, не омылся в его воде. Хоть ведь — жара! — пил уже. Пил, да только из термоса. По привычке. Привык, что прошло время, когда из озер и рек можно было безбоязненно пить воду. А из Байкала, слава богу, еще можно!

Лахов сбросил с ног легкую обувку, напоминающую сандалии, взмахивая руками и чуть приседая на галечнике от колкой боли в подошвах, побрел в воду. Ледяной холод тотчас охватил ноги, проник внутрь, в самые кости, и Лахов поспешил выскочить на плоский, окатанный и отшлифованный тысячелетними волнами камень. Получилось хорошо: вроде и не на берегу стоишь, вода кругом, но и ноги в тепле. Байкал, пригревшись под солнцем, дышал размеренно и спокойно, выплескивая на берег в такт дыханию даже не волну, а короткие, слабые и почти бесшумные приливы и отливы. Иногда Байкал через равные промежутки вздыхал глубже, прилив становился более шумным, вода взбугривалась, чуть-чуть подтопляла камень, на котором стоял Лахов. И ногам становилось прохладно, даже знобко, но это была приятная знобкость, какую ощущаешь около маленького ледничка, притаившегося до самой средины лета где-нибудь на северном склоне хребта, среди душной тайги. Лахов присел на корточки и, сделав ладони лодочкой, зачерпнул воду и стал пить. Вода уже не казалась такой холодной, нутро просило большей прохлады, но пить эту легкую и живую воду было по-праздничному приятно. Лахов омыл лицо, руки и, охваченный вдруг молодым азартом, плюхнулся с камня, ужал себя под воду с головой, вынырнул, торопливо взмахивая руками, проплыл малый круг и выбросился на камень. Ухающее от холодного испуга сердце колотилось где-то не слева, а в самой середине груди, и Лахов, успокаивая сердце, растирал грудь и живот, чувствуя, как от чистого холода Байкала кожа стала крепкой и упругой. Лахов ощутил себя бодрым, отдохнувшим и готовым ехать. И тут же спохватился: куда ехать? Почему? Ведь он только что приехал, приехал на Байкал, приехал отдыхать. И Байкал — вот он. Пора начинать отдыхать.

Дрова для дневного небольшого костра он отыскал около старой лиственницы, одиноко выросшей на каменистом склоне. Лиственница была старая, отмирали и высыхали ее нижние ветви, ветер сламывал их, и под лиственницей и чуть ниже по склону копился сушняк. После короткого купания солнце уже не казалось таким горячим, и Лахов не стал одеваться, чтобы сберечь кожу от ожогов, в одних плавках ходил за дровами, ладил костер, и ему казалось, что тело его, как губка, впитывает солнце, теплый ветер, запахи трав.

Обед он сварганил быстро, бросив в закипевшую воду добрую пригоршню вермишели и тушенку, сохранившуюся у него от каких-то давних запасов. Почти тотчас вскипел и второй котелок, предназначенный для чая, и Лахов сыпанул туда чуть ли не четверть пачки заварки, отставил котелок в сторону. Прозрачная байкальская вода начала окрашиваться в янтарный цвет, цвет быстро набрал силу и густоту. Можно было приступать к обеду, но Лахов все чего-то медлил, тянул время, будто ждал кого-то.

На следующий день Лахов запланировал рыбалку. Он достал из багажника одноместную резиновую лодку, осмотрел ее со всех сторон, ощупал прорезиненную ткань и остался доволен: лодка была старой, пожалуй, почти пятнадцатилетней давности, но еще выглядела вполне прилично и плавать на ней около берега, с известной оглядкой, было еще можно. Насос от лодки он забыл дома, а скорее всего, давно потерял, не заметив потери, а теперь прищлось накачивать лодку ртом. От частых и напряженных вдохов и выдохов закружилась голова и вспомнился забытый опыт: если уж пришлось так накачивать лодку, то не нужно ждать, когда мир поплывет перед глазами, почаще давать себе короткий отдых или уж, по крайней мере, не спешить.

Весь день Лахов слышал в долинке многошумный, сливающийся в единый хор перескрип кузнечиков, самой подходящей в это время года наживки, посчитал, что кузнечиков здесь прорва, и не спешил ими обзавестись, а когда уже под вечер пошел их ловить, оказалось, что кузнецы, утомившись за день, куда-то попрятались. С трудом отыскав с десяток затаившихся прыгунов, Лахов подумал, что на первый случай, на самую раннюю, на восходе солнца, рыбалку будет и этого достаточно, а там, когда прихлынет жаркий день и снова взбодрит кузнечиков на труды и песни, он причалит к берегу и наловит их сколько нужно.

В заботах о предстоящей рыбалке прошел остаток дня. Лахов собирался в поездку при большой спешке, на рыбалку в последние годы он выбирался крайне редко, от случая к случаю, все рыболовные снасти содержались в беспорядке, и теперь приходилось распутывать глубоководные настрои — системы из семи убывающих по весу грузил, — подбирать поплавки. Крупное, почти десятисантиметровое тело поплавка, вырезанное из пенопласта, должно быть так сбалансировано с грузилом, чтобы оно почти полностью скрывалось под водой и на поверхности оставался лишь тонкий и высокий стержень, с приметной нашлепкой наверху. Вот уж тогда даже самая слабая поклевка будет заметна.

И он жил уже предстоящей рыбалкой. Вечером, когда в долину опустились сумерки и на берегу стало как-то бесприютно и у Лакова даже появлялось острое желание взять и пойти к соседям — там поблескивал костерок, — он убедил себя, что лучше всего лечь спать пораньше и уже до восхода солнца быть на воде. Если бы нашлось еще какое дело, да его, дело, и можно было бы придумать, Лахов, не страдал бы так от одиночества, но заняться хоть чем-нибудь мешала темень, и он с радостью ухватился за мысль лечь спать. А потом спать — это тоже занятие. К тому же еще и привычное.

Лахов хоть и лег рано и уснул вроде быстро, а вот проспал, проснулся уже при солнце. Он бы спал еще, если бы не жара и духота. На ночлег Лахов устроился в машине, поднял все стекла и зашпилил их изнутри не столько от лихого человека, сколько по давней привычке, и оставил приоткрытыми лишь треугольнички поворотных стекол. Ночью спать было хорошо, и лишь когда солнце взошло над крутой горой, прикрывающей долину с северо-востока, и высветило долину, в закрытой машине стало душно и жарко. Лахов проснулся, открыл все стекла и лежал еще несколько минут, прогоняя сонную одурь и вытирая со лба липкий пот. Самое лучшее время для рыбалки было упущено, белый день давно вступил в свои права. Лахов вяло прошел к Байкалу, долго плескал себе в лицо холодной водой, вымывая остатки сна, а когда умылся и огляделся вокруг, то понял, что порыбачить еще вполне можно. Хоть и высоко солнце, но считай, что еще утро, да еще раннее, седьмой час всего. И все хорошо в мире: Байкал тихий и голубой, небо голубое, вся долинка цветет желтыми степными маками, в море плавают нерпы — их черные головы то и дело появляются над водой. Борта резиновой лодки ослабли, где-то сквозь потертую ткань проходил воздух, но все равно лодка еще могла держать человека на воде, и Лахов совсем пришел в хорошее настроение.

Он подкачал лодку, столкнул ее на воду и медленно поплыл от берега, с любопытством рассматривая дно, довольно круто уходящее вниз. Вначале шел крупный галечник, потом пошли зеленые космы подводных зарослей, и Лахов подумал, что никакой рыбалки здесь не получится, но полоса сплошной колышащейся зелени быстро кончилась, появились песчаные проплешины, занимавшие все больше и больше места, и Лахов успокоился. Он отплыл от берега совсем недалеко, может быть, метров на сорок дна уже почти не было видно, мешал отблеск от поверхности воды, да и глубина была уже немаленькой, и Лахов решил остановиться. Он привязал к камню, который должен был служить якорем, бечевку — плоский неокатанный камень с «талией» посредине он разыскал еще вчера — и опустил его за борт, ровными махами рук отмеряя стравливаемую в воду бечевку. Глубина получилась приличной, около двенадцати метров.

Отсюда, с моря, долинка выглядела еще более привлекательной: уютной и утайливой, укрытой от всех, кроме теплого юго-восточного ветра. Теперь Лахов еще раз убедился, что по берегу Байкала сюда не было дороги: крутые скальные прижимы с обеих сторон долины обрывались прямо в воду. Некоторые скалы, подточенные прибоем, были, казалось, готовы в любую минуту рухнуть в озеро. Да чего там — казалось! Вздрогнут горы вокруг Байкала от неуспокоившейся неистовой силы, таящейся в глубине земли, и тяжело осядет скала, опадет в воду каменным обвалом. Не эта скала, так другая. Иначе откуда взялись бы под каждым прижимом острые, еще не сточенные временем резцы надводных и подводных камней?