Русский флаг

— Не пейте и не ешь ныне ничего! — сказал я и отодвинул миску с мёдом подальше от Богдана Григорьевича.

— Что случилось? — спрашивал секунд-майор, сразу же подобравшись.

Я не сразу ему ответил, так как прислушивался к собственному организму. Ведь я уже выпил также две кружки чая — и это за последний час.

Однако никаких резей в животе, или какого-то даже дискомфорта, я не ощущал. Может быть, на воду дую? И реакция на информацию от Анненкова избыточна, но лучше уже подуть в лужу, чем в эту лужу свалиться замертво.

— Почему чай продают только мне? Если вы говорите, что вы не можете купить его даже за приличные деньги? — сказал я, но мой гость только лишь пожал плечами.

Действительно, это ведь лишь только я ожидаю какого-то ответного хода от Татищева. Ведь я, по сути, только своим присутствием разрушаю ему планы. А ещё постепенно, но неуклонно, я склоняю Кириллова в сторону в отношении башкир.

Это даже не смягчение — это, как я думаю, здравый смысл. Я нисколько не отрицаю вероятность войны с ними. Более того, не так, чтобы трепетно отношусь к вопросу практически уничтожения этого народа.

Для меня главное — это процветание Российской империи. Кто против неё, тот должен понимать отчётливо: Россия не может быть постоянно милостивой, гостеприимной страной — пускай даже с учётом нынешних суровых реалий, где очень условно понятие «гуманность». Она способна стать и решительной соседкой, которая не допустит инакомыслия на своих окраинах.

Имперская политика должна быть имперской! А это означает, что если Империя не расширяется, не покоряет, то она исчезает с карты мира. И между исчезновением своей державы, катаклизмами, которые сопровождают смуту, я выберу агрессивное расширение границ государства.

Вот только здесь и сейчас я вижу, что можно поступить несколько иначе, гибко. И моё мнение явно не разделяют некоторые люди — прежде всего Василий Никитич Татищев.

— Сержант, постарайтесь не сильно жёстко поступить, но приведите ко мне Мустафу. Проверить его на наличие оружия, и доставить ко мне безоружным! — отдал я приказ Кашину, который стоял в дверном проёме и, нахмурив брови, ожидал услышать причину вызова.

Кивнув и прихлопнув залихватски каблуками сапог, Кашин резко развернулся и пошёл исполнять поручение.

— Извольте всё же изъясниться! — потребовал секунд-майор, явно озадаченный моим поведением.

Ещё минуты две я думал, стоит ли хоть о чём-то говорить Анненкову. Однако этот офицер казался мне более чем адекватным. Кроме того, он и был приближён к Ивану Кирилловичу Кириллову лишь только после того, как начальник Оренбургской экспедиции стал менять своё мнение относительно башкир. Так что Богдан Григорьевич во многом рассуждал теми же нарративами, что и я.

Хотя, я бы в этом более чем уверен: если поступит такой приказ, то майор Анненков выполнит свой долг. Прикажут ему уничтожить деревню — он сделает это.

Я не говорю категориями — хорошо это или плохо, уничтожать целое поселение врагов Российской империи. Я говорю о том, что офицер, если получает приказ, должен его выполнить. А уже потом думать: хорошо он поступил, плохо ли. Но ни в коем случае эти мысли не должны нарушать субординацию и вредить службе. На этом держится армия — на строгой дисциплине.

— И вы считаете, что Василий Никитич Татищев способен на такие поступки? Он же государев человек! — не поверил мне Анненков, когда я вкратце описал то, как может выглядеть ситуация с чаем.

— Он уже совершал на меня покушение. Что может остановить Татищева сделать это ещё раз? Если тогда было грубое нападение, то он должен предпринять какие-то более хитрые подходы. И разве это не подозрительно, когда чай продают только мне? — разъяснял я офицеру сущность своих подозрений.

Я говорил, а для Анненкова было большим откровением, что и вовсе могут люди, находящиеся на государственной службе, поступать столь подло. И это было странно…

Уже через полчаса — благо Уфа, хоть и перенаселена, но городок небольшой — передо мной стоял Мустафа. Недовольный, потрепанный.

Бухарский купец, который, как я знал, уже собирался возвращаться к себе на родину, чтобы там перезимовать, выглядел побитым. А кулаки у Кашина были подозрительно покрасневшими, одна костяшка сержанта так и вовсе кровоточила. Учитывая выбитый передний зуб у Мустафы, даже предполагаю, что Кашин, когда вёл ко мне не желающего идти торговца, мог поцарапать кулак о зубы Мустафы.

— Почему ты, достопочтенный торговец, продаёшь чай только мне? У меня есть враги, которые и нынче ищут возможность или отравить меня, или другим образом погубить. Нужно ли мне тебя пытать, чтобы ты начал говорить правду? — решительно сказал я, глядя в глаза непокорному торговцу.

— Батыр Искандер, что твой солдат бить меня? Просить нужно. Мустафа сам придёт, — обиженным тоном говорил торговец.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. Если я пойму, Мустафа, что не прав в отношении тебя, то я тебе заплачу, — сказал я, нащупывая под своим камзолом потаённый нож.

Да, я был готов даже самолично пытать торговца, если он сейчас начнёт юлить и покажет мне хоть намёком, что я в своих подозрениях оказываюсь правым.

— Один говорить! — сказал Мустафа, поглядывая в сторону Богдана Григорьевича Анненкова.

— Богдан Григорьевич, прошу простить меня, но не оставите ли вы меня наедине с уважаемым торговцем? И прошу вас, господин секунд-майор, если только немного вам станет хуже, начнёт резать живот или почувствуете любое другое недомогание — то сразу подойдите ко мне, не держите это в себе, — сказал я.

Анненков на некоторое время завис, наверное, прислушиваясь к своему состоянию, после чего вышел за дверь.

Конечно, даже при серьёзном подозрении, нужно было бы уже начинать промывать желудок. Вот только это такая процедура, которую Анненков может счесть и унижением. И если не подтвердится моё подозрение, то мы и вовсе можем рассориться с офицером, которого я хотел бы видеть в числе своих друзей или хотя бы единомышленников.

Если меня и пробуют травить, продавая якобы эксклюзивный чай, предназначенный лишь только для моей особы, то это будут небольшие доли яда, которые не сразу убивают. Если Мустафа в этом замешан, то он не может не понимать, что если я выпью сильный яд, сразу же умру, и обнаружится, что яд этот был в чае — то и он не жилец.

Кроме того, пусть я в ядах и не разбираюсь, но есть такое предположение, что при кипячении яд должен либо показывать себя — пенкой ли, или ещё чем, запахом — но большинство ядов должно было быть обнаружено.