Рыба на мелководье

Его глаза начали подёргиваться от ужаса. Люила ушла вперёд, приплясывая и напевая, темнота совсем не пугала девушку. Но Вайтеш, всё в нём говорило: "Беги! Беги так быстро, как только можешь!" Но тело не слушалось Вайтеша, он покорно плёлся следом за Люилой, всеми силами пытаясь противиться безумию, сковывающему его разум. А Люила всё хихикала:

Лю и Ла, я вас ждала,

Где сестра, там есть пора.

В горле у Вайтеша застрял вопль и растворился где-то в глубине, отозвавшись каким-то сдавленным пищаньем. Люила обернулась и застыла на месте, уставившись на Вайтеша.

– Папочка меня любит, – тихо сказала она. – Ты мне не веришь? Папочка любит Люилу, и Люила любит папочку. Ты мне не веришь? Почему ты мне не веришь? – девушка медленно приближалась к Вайтешу, и чем ближе она подходила, тем яснее он видел её улыбку. А она улыбалась, всё это время улыбалась. Но в городе, в тенях улыбки было не разглядеть. Не разглядеть было и зубов, тёмно-коричневых гнилых зубов, усыпанных чёрными дырочками, которых, казалось, было больше, чем звёзд этой ясной ночью. – Папочка меня любит. Он очень сильно меня любит. А я люблю его. Я очень сильно люблю его. Ты мне не веришь? Почему ты мне не веришь? Иначе, зачем бы я привела тебя сюда, если не ради папочки? Ну что, теперь-то ты веришь?

Люила бросилась на Вайтеша, она чуть не коснулась его лица своей улыбкой. Вайтеш зажмурился и вздрогнул. Он был у себя дома. Сон понемногу оставлял его, но Вайтеш по-прежнему лежал в постели, лежал и не мог пошевелиться. Он пытался не заснуть, отогнать пугающий силуэт Люилы, которая улыбалась ему страшной улыбкой из каждого угла его уютной зашторенной спальни всякий раз, когда Вайтеш закрывал глаза. Связанный ужасом, он попытался слезть с кровати, но каждое прикосновение его голых ног к прохладному полу заставляло Вайтеша опять переноситься туда, к Люиле, ощущать на коже её отвратительную улыбку.

Вайтеш скатился вниз по лестнице и вывалился из дверей дома. Каждый шорох, любое слабое постукивание или дуновение ночного ветерка навеивало безумие. Вайтеш старался храбриться, но приплясывающая тень Люилы преследовала его, куда бы он ни бежал, и как бы ни хрипел. Повсюду стали загораться кровавые колечки. Вайтеш схватился за голову и закричал, что есть мочи. Он впивался пальцами себе в глаза, только бы не видеть, только бы не видеть всего этого.

– Ясность! Грядёт Ясность! – прорезал ночную тишину старушечий голосок. Вайтеш забился в какую-то щель между домами в попытке спастись от дребезжащих криков, но они охватили весь его разум. – Ясность! Грядёт Ясность!

Вайтеш хотел, чтобы его оставили в покое, он бормотал и скулил: "Уходите, уходите". Но десятки кровавых колечек, не переставая, пялились на него, будто только он и был им интересен. Никогда до этого Вайтешу не было так страшно и одиноко. "Уходите, оставьте меня". Гадкая песенка Люилы всё ещё пронизывала Вайтеша: "Лю и Ла, я вас ждала". "Оставьте меня, вы. Все вы. Я всего лишь бедный Вайтеш. Зачем вам бедный Вайтеш? Оставьте бедного Вайтеша в покое", – повторял он тихо-тихо, закрыв глаза и покачиваясь вперёд-назад. "Мне всё это привиделось. Нет никакой Люилы и никаких кровавых колечек. Я дома, я у себя в спальне, я в кровати, я под одеялом, я никому не нужен. Это же ясно, как день, это же…"

– Ясность! Грядёт Ясность! – раздалось откуда-то. Вайтеша окутывал жар, глаза залило красным, он уже не мог думать, не мог произнести ни одной мольбы. Всё, что ему оставалось – покачиваться вперёд-назад, вперёд-назад. Но неожиданно красные точки начали гаснуть. Их становилось всё меньше и меньше, вопли тоже затихли.

Спустя некоторое время Вайтеш осмелился приоткрыть глаза и боязливо огляделся. Вокруг никого не было. Неподалёку от Вайтеша маячило какое-то светлое пятно. Вайтеш присмотрелся: это был склонившийся над землёй человек в белых одеждах. В груди Вайтеша бурлил страх, но почему-то очень далёкий, словно ему поддался предел собственной опаски, и он больше не подвластен неутолимой тревоге. Но Вайтеш не смог толком различить ничего существенного, и когда любопытство взяло верх над ним и он высунулся-таки, чтобы рассмотреть всё получше, человек уже исчез. Вайтеш стал судорожно вертеться на месте в поисках незнакомца, и в этот момент кто-то ударил его по голове. Силы покинули Вайтеша, и он потерял сознание.

Глава 4. Королевский заместитель

Этим, как и любым другим ранним утром в роскошных покоях было промозгло и сыро. Ойтеш ёжился у себя в постели, думая о том, как изумительно было бы и дальше в ней оставаться, и пусть эти бесноватые дурачки сами правят, коли угодно, только бы отделаться от них. Всё утро Ойтеша мучила жажда, но встать с кровати для него оказалось не так-то просто. Усеянное бархатными подушками, кружевными одеялами и покрывальцами ложе не хотело отпускать того единственного человека, которому позволительно в них нежиться. Ойтеш расстегнул ночную рубашку, расшитую белыми шёлковыми полосками, возможно, слишком уж вычурную. Из-за вопиющих тёмно-коричневых, почти чёрных ниток, пошедших на изготовление сего предмета одежды, Ойтеш выглядел довольно нелепо, но это нисколько не тревожило его. Он с удовольствием почёсывал затёкший за ночь упитанный живот и не беспокоился ни о чём, разве что о несвоевременном пробуждении. Ойтешу хотелось запереться в своей любимой спальне навечно и не впускать внутрь даже слабые рассветные лучи, но и у него были свои обязанности, хоть и весьма мелочные, как он сам о них думал.

Нацепив первое, что попалось на глаза, а именно пёстрый шерстяной халат, Ойтеш даже не посмотрелся в зеркало. Его раскрасневшееся лицо возбуждало в нём грустные чувства. Зеркало было слегка отвёрнуто от кровати, и только оттуда Ойтеш и смотрел в него. Так ему думалось, что плохо освещённое помещение успокаивающе пустует. Зеркало будто оберегало Ойтеша от его собственного ненавистного ему отражения.

Капризные волосы никак не желали укладываться, как бы Ойтеш ни причёсывал их. Вконец отчаявшись, он даже попробовал пристыдить их: "Послушайте, множественные господа, причешетесь вы или нет? Кто же разговаривает с волосами? Не будь хотя бы безумцем". Ойтеш скривился. По обыкновению, скомканным прядям будто нарочно вздумалось показать все изъяны его пухловатой рожицы. Ойтеш и без того был весьма плюгавеньким и низкорослым мужичком, что не добавляло ему обаяния, а тут ещё эти проклятые волосы. Ему хотелось выглядеть хотя бы прилично, не говоря уже о том, чтобы выглядеть привлекательно. Покончив с тщетными попытками привести себя в порядок, Ойтеш открыл дверь. За ней стояли двое высоких стражников, и Ойтеш ощутил их презрительные взгляды, когда он шёл по коридору к лестнице, а они сопровождали его, оставаясь на почтительном расстоянии.

На первом этаже королевского особняка располагался роскошнейший холл, и сегодня там было как никогда много людей. Они толпились, толкались и наперебой выкрикивали что-то, чего Ойтеш не слышал, но догадывался, что причиной их недовольства является именно он. Ойтеш предстал перед толпой и громко попросил тишины. Все умолкли, но перешёптывания, доносившиеся откуда-то сзади, не прекратились.

Настал ещё один день "королевских выслушиваний", как их про себя называл Ойтеш. Люди требовали, просили, молили и сетовали, а Ойтеш слушал. Он неуклюже мялся перед ними, стараясь втолковать, что не в его возможности сделать их счастливыми. Так происходило каждую неделю уже в течение нескольких месяцев с того дня, как прежний король исчез неизвестно куда, но никто так и не захотел занять его место. Народ будто устраивала подобная неразбериха и сумятица. Но "простонародцы" всё одно считали обязательным высказывать Ойтешу, что их заела нужда, да и знатные господа и вельможи не любили попросту наслаждаться их положением дольше отведённого времени, которое они сами почему-то и назначали. "Повсюду разруха, ваша ясность", – кричали одни. "Где нам взять еду, если ваши богатеи всё поели, ваша ясность?" – вторили им другие. А его ясность господин Ойтеш не хотел всего этого слушать, он хотел только одного – запереться у себя в спальне, залезть под одеяла и не вылезать оттуда никогда.

Пропавший король Ойай приходился Ойтешу ни много ни мало родным дядей. Собственно, Ойтеша пропажа дядюшки подкосила, конечно, больше всех остальных. А ему вдобавок сделалось необходимым замещать пропавшего короля, вернётся ли который, никого не волновало. Никого, кроме Ойтеша. Все обращались к нему: "Ваша ясность, ваша ясность", хотя что означало это обращение, ни Ойтешу и никому другому не было ясно. Его ясность пытался делать хоть что-то для поддержания порядка в королевстве, но у него это плохо получалось, тем более что он не выходил за пределы поместья.

"Король бы такого не допустил", – рассуждал про себя Ойтеш, окидывая взглядом переполненный взволнованный холл. "При нём эти бестолочи не осмелились бы вломиться в королевский особняк в такую рань. А стража? Куда они смотрят, эти проклятые стражники? Им будто всё равно. А вдруг этим простолюдинам вздумается разорвать меня на кусочки, так и не защитит никто бедного Ойтеша. Думаю, стража ещё и порадуется необдуманному поступку этих дурней. Или обдуманному?"

– А вот и почтенный и достопочтенный господин знать, собственной персоной, – перед Ойтешем из ниоткуда появился Тьюкс, почти что беспрестанно смеющийся молодой мужчина, и захохотал.