Рыба-одеяло

10. Убегающие башни

В ЭПРОН вливались молодые кадры. Лучшие традиции старых во­долазов: никогда не отступать, не страшиться тяжелой работы и, как бы ни было трудно, поднимать корабли – передавались и выпускникам балаклавского водолазного техникума.

Помню, в 1931 году наш инструкторский класс отчаянно боролся за орудийные башни дредноута «Императрица Мария». Этот дредноут во­шел в строй в конце 1915 года и сразу стал грозой для иностранных фло­тов. Мощные двенадцатидюймовые орудия «Марии» в первом же бою заставили поспешно удрать быстроходные немецкие крейсеры «Гебен» и «Бреслау», которые безнаказанно совершали нападения на Крымское побережье. Базировались они в Константинополе – Турция была союз­ницей Германии.

Через год на северном рейде Севастополя чудовищной силы взрыв сотряс могучий корпус дредноута. За ним последовали, один за другим, еще шестнадцать ударов. Это было дело рук вражеского диверсанта.

Дредноут медленно перевернулся вверх килем и затонул, заняв почти треть бухты. Погибло более трехсот человек команды, остальных успели спасти с днища опрокинутого судна, в том числе и командующего Черноморским флотом адмирала Колчака.

Стальной гигант лег поперек бухты и мешал идущим кораблям с низкой осадкой. Но подняли «Марию» и отвели в док только перед самой Октябрьской революцией. А через три года снова вывели «Марию» в бухту - дредноут мог раздавить подгнившие стенки дока – и вторич­но утопили, но уже на неглубоком месте.

Главные механизмы и котлы почти не пострадали от взрыва. На дредноуте находилось много металла. Рудметаллторг пытался разобрать «Марию», но в воде сделать это было невозможно. Обратились к водо­лазам. Эпроновцы подняли и сдали государству около миллиона пудов цветного металла и большое количество вполне исправных механизмов.

А все башни двенадцатидюймовых орудий дредноута как оторва­лись от «Марии», так и оставались по-прежнему в грунте, на месте взры­ва. Покоились они вместе с орудиями на глубине шестнадцати метров. Вязкий ил засасывал их все глубже и глубже.

Не раз принимались за извлечение башен, но они упрямо уходили в грунт. Пригласили для консультации знаменитых английских, италь­янских, японских морских специалистов, и все они авторитетно заявили, что орудийные башни в зыбком грунте северного участка Севастополь­ской бухты невозможно поднять.

– Достанем! – решительно сказали молодые водолазы.

Целое лето мы догоняли башни когда-то грозного дредноута. Каза­лось, вот-вот подденем тросами... И снова убегают они, прячутся в вяз­ком иле.

Мы превратились в песчаных свиней – так яростно рылись в грязи.

Все дальше убегало дно бухты, а рядом все выше поднимались горы намытого песку. Мощный грунтосос «Карбедзь» выбрасывал вме­сте с грунтом камни и черепа погибших матросов. У водолаза Барашкова втянуло в пасть насоса манжет рубашки, еле руку успел выдернуть, а рукав оторвало. В костюм хлынула вода. Еле вытащили человека из тридцатиметровой ямы. Конечно, все мы перепугались.

«Это что – рукав, – сказал нам тогда водолаз Сезонов, – куда бо­лее страшный случай произошел, когда мы обследовали отсеки внутри «Марии».

В котельном отделении даже на плоту, словно по большому озеру, плавали. Сумрачно там, как в чугунном склепе. Над головой тяжелые пятидесятитонные котлы... Воздух сырой. Капля сверху сорвется, шлеп­нется об воду да так гулко, что даже вздрагиваешь.

Дредноут, как вы знаете, вверх килем лежал. В днище отверстие пробили, огромную трубу вставили – шлюзовое приспособление, наслед­ство мостостроителя Альберта Томи. По этой трубе и спускались на «Ма­рию», без водолазного костюма. У каждого из нас свечка в руке. Открыли однажды еще не осмотренный отсек, а там сероводород. Газ как по­лыхнул – целое облако огня вырвалось. Еле выбежали. И с нами комис­сар Каменецкий ходил. Посмотрел я на него, да так и обмер. Глаза у Каменецкого нет! И не кричит. Хочу ему сказать – голоса нет. Наконец выдавил: «Товарищ комиссар, у вас же глаз выбит!» А он спокойно разжимает кулак и протягивает мне на ладони глаз... «Не бойся, Тимо­фей Михайлович, – говорит, – потрогай». А я в себя прийти не могу. Дотронулся... Глаз-то оказался стеклянным. Каменецкий, как попал в «Марию», сам вынул его».

Только осенью, пройдя еще примерно десяток метров, мы подсекли наконец первую орудийную башню и пристегнули к ней круглые пон­тоны. И вот мы стоим на берегу поздним вечером. Клокотала и вздува­лась вода, окрашенная ярким светом прожекторов, направленных со всех кораблей севастопольской бухты. На поверхности, в ожерелье же­лезных понтонов, вынырнула трехсоттонная чугунная махина. Она под­нимала на себе огромный кумачовый лозунг: «Нет такой крепости, ко­торую бы не взяли большевики!»

* * *

ЭПРОН прославился на весь мир. Когда-то маленькая экспедиция под Севастополем и Одессой, она превратилась в мощную организацию. На всех морях, реках и озерах Советского Союза эпроновцы уже стро­или порты, гидростанции, мосты, прокладывали кабеля и трубы. Мча­лись на сигнал «SOS», спасали терпящие бедствия корабли; и в южных морях и в ледяных широтах Арктики поднимали давно затонувшие суда, упорно завоевывая новые глубины морей и океанов.

О ЭПРОНе писали газеты, журналы; выпускались специальные поч­товые марки, спичечные коробки с изображением водолазов, и был даже сорт папирос «ЭПРОН».

А поэт А. Чивилихин посвятил ему свои стихи:

«И волны, что ветром клубимы,Осилить его не смогли.Входил он в немые глубины,Со дна поднимал корабли.И жгло его ветром суровым,Над ним пролетела заряЕго называли ЭПРОНом,Что значит «входящий в моря».

«Девятка»

Спасательное судно ЭПРОНа бороздило воды Финского залива, разыскивая подводную лодку номер девять.

«Девятка» шла в очень густом тумане и столкнулась со встречным кораблем. Удар был смертельным, и она затонула. Точное место ее гибе­ли не удалось установить.

Лето 1932 года уже было на исходе. Казалось, найти лодку так и не удастся. Но вот... трал вздрогнул и туго натянулся. Судно остано­вилось.

Что это могло быть? «Девятка», просто скала на дне или подводная лодка «Единорог», которая покоится на дне залива еще с дореволюцион­ного времени?

Эхолот спасательного судна показал семьдесят семь метров. На та­кую глубину не спускался в те годы ни один водолаз. Предел в венти­лируемых костюмах был сорок пять метров, а в Финском заливе из-за плохой видимости – только двадцать один. Бывалый эпроновец, доктор Павловский, призадумался. Сколько времени водолаз может пробыть без вреда для себя на этой глубине? С какими остановками поднимать смельчака на поверхность, чтобы не наступила внезапная смерть от раз­рыва кровеносных сосудов?

Таблиц [16] для такой глубины еще не существовало.

– Товарищи, глубина не изучена, – сказал командир и испытующе посмотрел на водолазов. – Кто первым осмелится?

– Есть! – одновременно отозвались два молодых друга комсомоль­ца: широкоплечий, кряжистый Разуваев и худощавый стремительный Гутов. Разуваев первым вышел вперед.

Уже одетый в водолазный костюм, он перевалился с кормы на сту­пеньки железного трапа и тихонько шепнул своему другу:

– Ваня, чтобы я не сдрейфил, обмани по телефону, сообщай мне глубину поменьше, чем на самом деле.

16

Водолаза поднимают с глубины с выдержками – остановками – по специальной таблице. Такую таблицу впервые разработал доктор Поль Бер, а усовершенствовал английский профессор Холден. Выдержки делаются для того, чтобы ткани и кровь водолаза могли освободиться от растворенного в них азота. Первая остановка самая короткая, последняя, в трех метрах от поверхности воды, самая продолжительная. С увеличением глубины спуска и времени пребывания водолаза на грунте пропорционально увеличивается и время на выдержках. Например, на глубине 37 метров водолаз находился под водой один час. Его поднимают 45 минут. На глубине 92 метра тоже пробыл один час, но продолжительность подъема уже 4 часа.