Рыба
Шрифт:
– Любви как таковой нету. Существует единство противоположностей и самовнушение.
– И все же любовь... Смотри, все, что просил старик, - все для своей старухи. Хоть она и стерва, положим, но любовь есть любовь. Старик ее до своей беззаветной любви поднять хотел. Старуха не поняла, не сдюжила. И ушла Золотая рыбка...
– Лучше бы он попросил другую старуху.
Рыбаки снова загоготали.
Женька сидел насупившись, кусал губы, ему было неловко и душно, он жалел, что, поддавшись минутному вдохновению, пошел с Куницей. И вообще, как он понял, рыба его не интересовала и море тоже.
– Пойдем наверх, -
– Душно тут.
Мальчишки тронулись к трапу на цыпочках, но никто, хоть и видели все их маневр, не остановил их.
* * *
На палубе было пусто. Небольшая волна шлепала в борт, не создавая ощутимой качки. Женька подумал: "Дурацкое море. И рыба в нем не иначе дурацкая, килька какая-нибудь..." Потом его пообдуло, и он успокоился вроде.
В рубке сидели рулевой Захар и еще один, белобрысый и краснощекий.
"Наверное, рыбий жир пьет, - подумал Женька.
– Ишь какой бело-розовый..."
– Капустин! Это радист! Капустин!
– закричал Куница, радостно приплясывая.
– Капустин, ты где был?
– Где был, там и был, - ответил Капустин так же радостно.
– А ты зачем тут? Ну ты даешь!
Куница на вопрос не ответил, подтолкнул вперед Женьку.
– Знакомься, Капустин, это Женька из Ленинграда. Ничего парень, обидчивый только.
– А что они насмехаются?
– Женька вернул было свою обиду в сердце, оно у него больно сжалось, но Женька пересилил себя и спросил, глядя в добродушные лица моряков: - Что такое урсус?
– Суеверие вроде. Байки рыбацкие. Если новый человек на судне, нужно его проверить на предмет хвоста. Урсус - он с дурным глазом: рыбу от корабля отводит. Это все шутки, для смеха. Рыбаку в море смех нужен: злой рыбак не рыбак - акула и паразит.
– Это не смех, а насмешка.
– От характера зависит, - сказал Капустин.
– Садитесь на рундук. Капустин подвинулся, освобождая ребятам место на штурманском столе.
В рубке свистнул кто-то. Ребята оглянулись. Радист Капустин наклонился к трубке у стены и свистнул в ответ.
– Капустин, включай прибор, - прогудела трубка.
– В квадрат пришли.
– Есть!
– ответил радист. Подошел к висящему на стене эхолоту, включил его. Прибор защелкал, рычажок-самописец пошел вверх-вниз, рисуя на бумажной ленте кривую линию.
Капустин поманил мальчишек рукой.
– Смотрите сюда. Видите - линия. Эхолот пишет дно. Вон какие шпили вырисовывает. Дно неровное, каменистое.
Сигнал эхолота пронзал толщу воды, отражался от донных камней и спешил обратно. "Чистая вода. Пусто под днищем", - чертил самописец.
Но вот сигнал наткнулся на что-то живое, колеблющееся. Тотчас на ленте затемнело густое, широко растянутое пятно.
– Рыба!..
Перо самописца обозначало рыбу чуть ли не у самой поверхности. Куница водил языком по пересохшим губам. Женька почувствовал, что и у него губы сухие и жаркие.
– Плотная рыба!
– крикнул радист в разговорную трубу и повернулся к ребятам.
– Бегите, ты в носовой кубрик, ты - в кормовой.
Куница и Женька выскочили на палубу и, еще не добежав до люков, ведущих в кубрики, закричали:
– Рыба!
– Рыба!
– Плотная рыба!
* * *
Незадолго перед отъездом на Балтику бабушка пригласила их в гости. Почти месяц в бабушкиной квартире был ремонт.
Отец отозвался на приглашение ухмылкой:– Наверно, тапочки в прихожей дадут.
Мама плечами пожала.
– Вряд ли - тапочки на твою ногу промышленностью не предусмотрены.
Бывать у бабушки Женька не любил. Бабушка обязательно вставала в дверях гостиной и пропускала гостей словно сквозь турникет. Женьке всегда казалось, что она попросит билеты, - бабушка собирала старинный фарфор.
Когда в гостиную входил дед, бабушка настораживалась, ее глаза становились цепкими, как у наседки, следящей за ястребом. Дед входил шумно, размашисто.
– Ты видишь, куда она вколотила жизнь?
– говорил он своему зятю.
– В эти чашки с отбитыми ручками.
– Дед грохался в кресло и нацеливал на бабушку сухой, пожелтевший от никотина палец.
– Это же не твое! Фарфор чужд твоему характеру.
– Зато у меня лучшая коллекция в Ленинграде. А ты работай, работай, отмахивалась от него бабушка.
– Ты ведь не человек, ты ученая лошадь. А я не согласна. Вокруг людей должна быть зона прекрасного, как зеленая зона вокруг городов. Ты даже в голову не можешь взять, что мой фарфор помогает тебе творить.
Коллекция у нее была выдающаяся - селадон, какой-то "имари", кинер, костяной фарфор, и виноградовский, и... Женька всем этим не интересовался, скучал, глядя на мерцающую за стеклами красоту.
Дверь им отворил дед и никуда не повел дальше - прихожая у них была большая, бабушка называла ее холлом. В прихожей висела люстра, стояли кресла, темно смотрели со стен картины в тяжелых багетах.
Сейчас картин не было. Стены были увешаны рублевыми рамками. В рамках, наклеенные на белую бумагу, пестрели разноцветные неровные лоскутки.
– Обои!
– воскликнул дед, широко поведя рукой.
Из гостиной послышался вздох.
Дед пояснил:
– У нее мигрень. Понимаешь, - он обращался к зятю, - всю жизнь из-за бабкиного фарфора мы делали ремонт как попало - наклеивали одни обои поверх других, не отдирая. А тут пришли мастера из "Невских зорь", три румяные девушки, сказали: "Жить нужно от штукатурки". Как зацепили девушки сверху, веришь, слой был больше сантиметра. Я из любопытства разделил обои над паром, и получилась любопытная, понимаешь, картина. Смотрите сюда. Дед подвел их к началу "экспозиции", как он выразился.
– Дом построен в тысяча восемьсот тридцать втором году. Эти обои помнили Пушкина. Здесь жил какой-то царский генерал, занимал весь этаж. Приглядитесь - обои под штофную ткань. Теперь посмотрите сюда.
– Дед ткнул пальцем в стену. Самые наисовременные обои - самонаклеивающаяся полиэфирная пленка, пленка, выполненная тоже под штофную ткань со стереоскопическим эффектом.
– Где достали?
– спросила мама.
– Бабка, - коротко ответил дед.
– Ты меня слушай.
– Он подтолкнул зятя под локоть.
– Моя экспозиция показывает весь путь истории от генеральских обоев до наших дней. Вот обои, которые мы с бабкой наклеили в двадцатом году.
– Дед подвел их к рамке, выкрашенной в красный цвет. Гуашью покрасил, чтобы, как говорится, выделить. Первые советские обои!
На тонкой, почти газетной бумаге на розовом поле темнели черные виньетки, составленные из серпа, молота, наковальни и колосьев. Виньетки чередовались с алыми розами.