Рюрикович 5

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел дьяк Парамонов с новыми донесениями. На его лице — привычная смесь подобострастия и страха. Я заметил такую мину на лицах многих своих боярских приближенных. Боялись молодого царя. Боялись до обссыкания!

Может потому, что я у троих важных дворян отжал их земли? У тех самых, на которых мне в своё время показал Владимир Васильевич, нынешний руководитель «Ночных ножей». А когда бояре возмутились, то обнаружили утром в своих кроватях по петуху с перерезанной глоткой. После этого возмущений больше не было. Что жизнь сохранили должны сказать спасибо!

— Ваше величество, из Новгорода вести…

Я махнул рукой, перебивая:

— Позже. Сейчас не до того. Оставь на столе и ступай.

Он замер, не зная, как реагировать. Потом поклонился и ретировался, оставив бумаги на столе.

Я снова остался один.

Мы победили. Но что такое победа? Это когда ты можешь позволить себе не думать о мертвых?

За окном прокаркала ворона. Наивная птица. Ей всё равно, кто правит в Кремле — русский царь или казанский хан. Лишь бы ветки под лапками не дрожали.

Я потянулся к кубку с вином, но передумал. Вместо этого достал из-под груды бумаг маленький медальон — подарок Марфы. Внутри — её локон, тёмный, как ночь над Волгой.

— Скоро, — прошептал я. — Скоро я вернусь.

В дверь снова раздался стук. Вот никак царя в покое не оставят!

Ну что же, такая уж царская участь. Пиры и празднества — это единственные яркие всплески эмоций в череде царского бытия. С рассвета и до заката сплошные хлопоты, заборы, разбор проблем. Я так не уставал, когда был обычным ведарем!

Но, раз уж надел на голову царский венец — будь готов с достоинством нести тяготы и лишения царской жизни! Поэтому я вздохнул, отёр лицо ладонями, а потом коротко воскликнул:

— Войдите!

Дверь тут же отворилась, а на пороге возникла хатун Сююмбике. Она держала в руках сына, Утямыш-Гирея.

— Добрый день, Ваше Величество! Прошу покорнейше простить за то, что помешала, но мне кажется, что пришла пора поговорить о нашей дальнейшей судьбе.

— Да-да, возможно, оно и так… Так что вы хотите, госпожа Сююмбике?

— Хочу остаться в памяти народа, как хорошая правительница. Чтобы не было суждений, что я предала свой народ! — с этими словами она выпрямилась, черты её лица заострились.

— Что же вы хотите? — наконец спросил я. — Чтобы я объявил вас мудрой правительницей? Чтобы в летописях написали, как вы благородно поступили?

— Я хочу, — она нахмурилась, — чтобы мой сын вырос не пленником, а князем. Чтобы он знал свою землю и свой народ. Чтобы когда-нибудь… — голос её дрогнул, — он мог вернуться.

Я посмотрел на мальчика. Худенький, с большими глазами — вылитый отец. Сколько таких уже видел? Сколько ещё будет?

— Ваш сын останется при моём дворе, — сказал я. — Будет воспитан в нашей вере. Поверьте — так будет лучше для него. Он будет защищён и пожалован всеми царскими привилегиями.

Сююмбике закрыла глаза, будто принимая что-то внутри себя. Потом кивнула и спросила:

— А я?

— А что вы? Вы сейчас вольны поступать, как хотите, но… Поймите меня правильно — я не могу вернуть вас обратно в Казань. Ещё остались мурзы, которые недовольны тем, что вы остались в живых и обязательно постараются это исправить. Ради вашей же безопасности…

— То есть, ради моей же безопасности? Вовсе не потому, что я могу возглавить сопротивление и попытаюсь сбросить русское ярмо с казанских плеч? — надменно посмотрела на меня хатун.

Русское ярмо…

— А вы не охренели, дорогая хатун? — нахмурился я. — Вам ли говорить о ярме? Сто тысяч русских пленников вернулись из рабства! Сто тысяч пленников! И вы говорите про ярмо? Вы, чьи отцы и деды нападали на русские рубежи? Вы, кто дошел до Москвы и вытребовал бумаги о дани?

— Но, вы сами эту бумагу уничтожили, — вставила она слово.

— Я сам и освободил своих людей. Я всему миру показал, что бывает, когда нападаешь на русских и думаешь, что этим всё закончится. Нет! Не закончится! И не надо говорить про какое-то там ярмо! Татар никто в рабство загонять не будет! Они будут жить как… как рязанцы! Тоже сперва не входили в русское государство, но как прижало, так сразу же пошли на поклон!

Я ударил в сердцах кулаком по столу. От удара Утямыш дёрнулся, испуганно захлопал глазами и расплакался. Сююмбике тут же сунула в ручонку одну из косичек, на которых были приделаны блестящие монетки. Ребёнок начал их перебирать и успокоился.

— Рязань? Так вы и там отметились, — поджала губы Сююмбике. — До вашего появления Рязань была вольным княжеством.

— Я много, где отметился, — буркнул я в ответ. — Иван Иванович, рязанский князь, сбежал в Литву и сейчас поживает на выделенном Сигизмундом участке. Пусть себе поживает — нам предатели не нужны. Что тявкает на свою бывшую Родину, так то его дело. От тявканья пса ещё ни один караван не сходил со своего пути. А Рязань… Её бы разорил идущий из Москвы мурза, если бы не моё вмешательство!

— А мне кажется, что там, где вы появляетесь, становится лучше только русским!

— Вы думаете? Так может это и есть главное отличие царя от простого пустобрёха? Мои же люди называют меня царём-батюшкой, как на отца родимого смотрят. А я что? Должен их предать? И что до вашей Казани. Думаете, Бездна оставила бы людей в живых? Если те, кто сдался и остался жив, будет дальше жить, то Бездна забрала бы своё без остатка.

— Да вам откуда это знать? — хмыкнула Сююмбике.

Я вспомнил холод и голод. Тьму. Отчаяние и желание уничтожать. Уничтожать всё живое, без остатка. Чтобы наполнить космос холодной мертвой темнотой…

— Поверьте мне, я знаю, — вздохнул я. — И знаю лучше всех на этом свете.

Она встала, подошла к окну. Красивая, высокая, статная. Вот с мужиком ей не повезло, а так…

— Мне Шах-Али предложил стать его женой, — неожиданно сказала она. — Предложил взять к себе и жить в Касимове.

— А вы что? Пока ещё в раздумьях? — спросил я.

— Мне нужно было поговорить с вами, Ваше Величество. Узнать, что вы думаете о моей судьбе…

— Я вам выложил все свои мысли относительно вас и Утямыш-Гирея. Блин, имя какое замудрённое. Когда ваш сын останется у нас, то мне надоест язык ломать при его вызове. Назову его лучше Александром. Победителем, то есть.