Ржавчина

— Что ты сказала, Annette? — спросила ее мать, притворяясь, что не разслышала замчанія дочери.

— Cinq cents, — объявила второй безикъ больная и положила карты на стол. — Вы же сами разсказывали, — продолжала она, обращаясь къ матери, — всю исторію этой бдной m-me Lotoff. Могла ли она жить съ мужемъ?

— Она очень любила его… Да онъ и не желалъ развода, — сдержанно, но съ замтнымъ раздраженіемъ, проговорила Боловцева.

— Да… Но неужели трудно понять, что чмъ больше она любила его, тмъ тяжеле для нея было его третированіе, его какая-то ненависть къ ней?… А когда онъ ввелъ въ домъ ту женщину, разв m-me Lotoff могла оставаться жить съ нимъ? — нервно перебила Боловцеву дочь. — Это было выше ея силъ… Она должна была ухать и мужъ самъ желалъ этого, только былъ противъ развода, потому что дочь отдали бы матери…

— О, онъ страстно любитъ дочь, — вставила съ сентиментальнымъ видомъ m-me Корнфельдъ.

На лиц Боловцевой нельзя было ничего прочитать. Большой ротъ съ тонкими губами былъ сжатъ въ жесткой полуулыбк.

— Любитъ эгоистично, мелко, какъ все, что онъ длаетъ, — продолжала Анна нервнымъ голосомъ. — Онъ и не отпускалъ жену отъ себя, заставлялъ ее все выносить, чтобъ имть при себ дочь, — до страданій жены ему дла не было… А виновата же во всемъ осталась она…

— Теб бы надо воды съ флёрдоранжевыми каплями немного. Ты очень волнуешься Annette, — отдляя каждое слово, все съ полуулыбкой, сказала Александра Аркадьевна. — Всякіе пустяки способны взволновать тебя.

— Хороши пустяки! — вся дрожа отъ волненія, выговорила Анна. — Впрочемъ, извините, maman, я забыла мое общаніе…

Она оборвала свою рчь и взялась опять за карты. Видно было, что внутри ея все клокотало: грудь высоко поднималась, ноздри раздувались, въ темно-срыхъ глазахъ блеснулъ недобрый огонекъ.

— Annette все еще не можетъ оправиться отъ болзни, — какъ бы извиняясь, обратилась къ Вр m-me Боловцева. — Будь она здорова, она бы не взволновалась такъ изъ-за женщины, которую видла разъ въ жизни.

Анна хотла что-то сказать, но сейчасъ же крпко закусила нижнюю губу и сдвинула брови. Должно-быть послднее движеніе было ея обычное: несмотря на восемнадцать лтъ, у ней уже успла образоваться между бровей глубокая складка.

Настала неловкая минута молчанія. Анна совсмъ повернулась къ француженк, давъ понять, что не хочетъ участвовать въ разговор. Вра не знала, что отвчать Боловцевой.

— Графъ Виллье! — доложилъ очень кстати лакей.

Вслдъ за нимъ въ комнату вошелъ баринъ небольшаго роста съ сдой головой и темными усами. Борода была гладко выбрита.

— Можно видть милую больную? — весело спросилъ онъ, мягко ступая по ковру и прямо направляясь къ старух Боловцевой.

— Вы совсмъ пропали, графъ! Васъ не видно и не слышно, — заговорила Александра Аркадьевна, вся преобразившись: она какъ-то прищурила глаза, начала картавить и пропускать слова сквозь зубы. Посл Вру уже это не удивляло: она знала, что если войдетъ мущина, даже старше Виллье, Боловцева сейчасъ же вся подтянется, сдлается игриве и ни на минуту не забудетъ длать любезное лицо.

— Но какой на васъ сегодня туалетъ, — о, какой туалетъ! — восторгался французъ, съ видомъ знатока, платьемъ Боловцевой.

— Не дуренъ, не правда ли?… M-r Вортъ считаетъ долгомъ сдлать мн каждый годъ сверхъ всего, что я у него заказываю, такое… une petite robe… дешевенькое…

— Дешевенькое? — переспросила Вра, съ недовріемъ взглянувъ на атласное плиссе короткой юбки.

— Это мн стоитъ девятьсотъ франковъ… Для Ворта это даромъ, — проговорила она тономъ извиненія или поученія: Вра не поняла. — Подемте съ нами въ Буа, графъ, — обратилась Боловцева къ Виллье. — Вотъ уже два дня какъ я не была тамъ.

— О, бдные парижане! — тонко замтилъ Виллье.

— Никсъ ухалъ на три дня въ замокъ къ Грамонъ, да и вы у меня совсмъ пропали… Ну, я пойду одваться…

— Надньте пожалуйста ваше лютровое пальто, — оно къ вамъ идетъ до невозможнаго. Впрочемъ, все, что вы ни наднете…

— Да ужь пригласите его скорй обдать, — выговорила Анна по-русски, продолжая играть въ безикъ.

— Прошу не учить меня, — отвтила, тоже по-русски, мать. Но ни въ тон, ни въ голос, ни въ лиц не было ни тни раздраженія. Все та же дланная полуулыбка играла на губахъ.

— Графъ, — обратилась она въ сторону француза, — пойдемте ко мн въ будуаръ. Селестина подастъ мн только шляпу и пальто.

Вра также поднялась съ своего мста. Анна простилась съ нею, не сказавъ ни слова, даже не взглянувъ на нее.

— Нтъ, я не пущу васъ, вы съ нами, — не выпуская руки Вры, сказала Александра Аркадьевна.

— Нтъ, merci, я не могу, — отвтила та.

— Вы всегда мн отказываете, — любезно проговорила Боловцева. — Я вдь могу обидться… Madame Корнфельдъ, надвайте же шляпу!

Старушка быстро встала съ своего мста и вышла вмст съ Врой изъ этого роскошнаго, но тяжелаго салона.

Madame Корнфельдъ была добрйшее созданіе съ неудавшимся прошлымъ, съ тяжелымъ настоящимъ и неизвстнымъ будущимъ. Она была въ род dame de compagnie при Боловцевой. И это было ея больнымъ мстомъ, хотя она и пріобрла себ вс необходимыя свойства компаньонки: умнье во-время смолчать, во-время согласиться, похвалить шляпу; но при первомъ же случа она давала понять, что какъ судьба несправедлива, заставляя ее унижаться передъ какой-то Боловцевой съ темнымъ прошлымъ, но съ большимъ состояніемъ, — ее, Корнфельдъ, принадлежащую къ одной изъ лучшихъ фамилій Курляндіи.

— Вотъ и этотъ, — заговорила Корнфельдъ гораздо проще и искренне, чмъ все, что она говорила при Боловцевой, провожая Вру до ея комнаты. — Пріятно ему что ли такъ извиваться передъ старухой?… Какъ онъ былъ любимъ при двор! Императрица Евгенія всегда приглашала его съ собой въ театръ. А теперь… сдлался приживалкой богатыхъ иностранцевъ.

— Да кто-жь ему велитъ? — наивно спросила Вра.

— Раззорился!…- коротко объяснила Корнфельдъ, разставаясь съ Врой у порога ея комнаты.

Вра уже позже узнала всю исторію графа Виллье. Дйствительно, это былъ жалкій типъ. Любимцъ Наполеона и когда-то одинъ изъ первыхъ представителей парижскаго высшаго общества, онъ приходилъ пшкомъ, усталый, голодный, изъ отдаленнаго квартала Парижа, для того, чтобъ имть возможность състь шесть изысканныхъ блюдъ за столомъ Боловцевой. Съ паденіемъ имперіи Виллье потерялъ все… Безъ подготовки, безъ образованія, а главное съ репутаціей друга Наполеона — онъ оказался лишнимъ при новомъ правительств, къ этому еще присоединилась случайная потеря всего состоянія на какихъ-то акціяхъ. Теперь никто не зналъ, гд живетъ и какъ живетъ Виллье. Онъ являлся всегда хорошо одтый, гладко выбритый, съ накрашенными усами, съ изысканными манерами и непринужденнымъ свтскимъ тономъ. Все это были остатки его прежнихъ привычекъ. Но кром этого онъ сохранилъ еще и другія привычки: быть всегда au courant всего, что длается въ высшемъ свт, посщать первыя представленія въ театрахъ, прохаться въ опредленный часъ по Булонскому лсу и запивать тонкимъ виномъ тонкія блюда… Онъ слишкомъ долго жилъ всмъ этимъ, чтобы не поступиться до извстной степени своимъ самолюбіемъ. Что стоитъ сказать два-три комплимента отживающей кокетк! Они у него уже готовы, — онъ столько лтъ повторяетъ ихъ… а между тмъ онъ посл вкуснаго обда будетъ сидть въ avantsc`ene и на другой, день можетъ отдать отчетъ въ какомъ-нибудь салон о новой пьес.

Для баронессы Корнфельдъ это было какъ нельзя боле понятно.

III

Парижъ праздновалъ свой f^ete des morts. Онъ приходился какъ разъ 2-го ноября. Въ этотъ день прошло ровно полгода посл смерти матери Вры. На чужой сторон, вдали отъ всего близкаго, роднаго, ей захотлось участвовать въ общемъ гор, въ общемъ оплакиваніи дорогихъ существъ, потерянныхъ навсегда.

Во второмъ часу она уже хала на Монмартское кладбище.

Погода стояла теплая, сухая. Второе ноября было какъ-то особенно ярко и ясно. Вр казалось, что оно не должно было гармонировать съ общимъ настроеніемъ Парижа въ этотъ день.