Сады диссидентов
Шрифт:
Удачное ли время они выбрали? Вот с этим вышла катастрофа, в которой заключалась бездна иронии. Роза, Альберт и их воображаемое дитя справили новоселье в тот самый день, когда был подписан пакт между Гитлером и Сталиным и Народный фронт был уничтожен единым росчерком пера.
Роза и Альберт угодили в пасть к истории и задрожали там, как дрожит мышь в кошачьей пасти.
Война перевернула вверх дном жизнь коммуниста-вербовщика в Саннисайде, как и все вокруг: этот пакт в одночасье опрокинул все риторические доводы Народного фронта. Ага, попробуй-ка всучить такой товар, как Гитлер, типичному “попутчику” – из тех, кто, осмелев от антифашистских настроений, только что тихонько, на цыпочках вошел в партию. На следующий же день, услышав о предательстве Сталина, поспешно бросившегося в объятья к нацистам, он уже рвал в клочки агитационные брошюры. Европа, корчась под градом кошмарных событий, требовала, чтобы молодежь шла воевать на настоящих –
Альберт, оказавшись в такой изоляции, так и не приспособился к жизни в Гарденз.
Он почти сразу же начал сбегать оттуда (прибегая к помощи надземки) к своей прежней жизни.
И там совершал разнообразные неназываемые провинности – такие провинности, на какие только был способен аристократ-выпивоха с немецким акцентом, спасавшийся от своей неудачной семейной жизни в питейных заведениях Манхэттена.
“Болтливый рот топит флот” – такая есть поговорка. А еще болтливый язык может потопить самого болтуна, утянув его в пучину американского коммунизма.
А вот Роза прижилась на новом месте. Она прожила там четыре десятилетия, даже больше. Кто бы мог подумать, что такие плоды даст ее “нет”, сказанное Нью-Джерси? Роза Ангруш-Циммер, которая чуть ли не за волосы вытащила себя из подсобки бруклинской кондитерской, где они с сестрами препирались из-за пустяков, едва ли думала, выходя замуж за Альберта, что ей предначертано судьбой осесть в этом окраинном районе. И все-таки, хорошенько окопавшись в этом огромном “нет”, каким являлся Куинс, вполне можно было наладить жизнь.
Письма Альберта-изгнанника (а их было немного) приходили из Ростока, из Лейпцига – из городов, которые благодаря журналу “Лайф” просто невозможно было представить себе иначе, как только в виде сплошных руин, целых дворцов, рассыпавшихся на груды камней. Эти письма как будто выскакивали из некой машины, умевшей воспроизводить немецкие почтовые марки и штемпели и запущенной куда-нибудь на Сатурн или на Луну, потому что эти планеты вообразить было гораздо легче, чем послевоенный Росток. Конверты явно вскрывали и снова запечатывали, прежде чем они попадали в Розин почтовый ящик. Альберт явно угодил в Гуверовский список неблагонадежных лиц – было чем гордиться. Мать комкала скупые страницы и отправляла их в мусорное ведро, а дочь забирала конверты и, держа их над паром, отклеивала марки.
И вот, спустя примерно год после бегства Альберта за океан, Роза соорудила святилище: на маленьком полукруглом столике на кухне выстроились шесть томов Сэндбергова “Линкольна”, а на книжные корешки опирался небольшой медальон с рельефным портретом Авраама Линкольна – общий подарок сестер Розы к ее тридцатилетию. Так место выбывшего Альберта занял Линкольн.
Коммунистические убеждения Розы, ядро всех ее познаний, выдержали испытание на прочность и в отсутствие Альберта, и в отсутствие всякой поддержки извне. Роза, в отличие от Альберта, не нуждалась ни в какой подпитке тщеславия, не упивалась дутой риторикой. Крах ее брака произошел одновременно с крахом Народного фронта – и эта двойная катастрофа протравила резкую черту, обозначив границы ее личных взглядов. И когда произошло очередное предательство – когда Гитлер напал на Россию, – Роза не попала в число тех, кто утратил бдительность и снова позволил одурманить себя публично выражаемыми мнениями.
Она не разговаривала – она читала. Работала. Бывала на собраниях, но не хвасталась этим, бралась за маленькие поручения – сходить на собрание, посвященное правам жильцов, или в молодежный клуб. Твердо выступала за объединение рабочих в профсоюзы, за национализацию промышленности и за просвещение масс, однако не сотрясала воздух всеми этими идеями, как многие хвастуны из Народного фронта, а с молчаливым упрямством общинного активиста воплощала их в жизнь: поддерживала Публичную библиотеку Куинсборо и Благотворительную ассоциацию полицейских, переводила какого-нибудь ирландского мальчишку через дорогу (он сам обычно робел) и угощала кусочком пиццы. Розины коммунистические убеждения в военные годы стали чем-то вроде книжки с продовольственными карточками, которую выдавали Розе вместе со второй книжкой – на младенца Мирьям. Каждую книжку она хранила в отдельном бумажнике из мягчайшей телячьей кожи, что смотрелось насмешкой в такие времена, когда мяса было не достать. С политическим кредо можно было поступать так же, как с этими карточками: отрывать от себя по маленькому кусочку только тогда, когда это необходимо, а остальное приберегать на будущее – в надежде, что запасов хватит до лучших времен, когда осада кончится.
В период продуктового дефицита в “Уайт-Касле” на Куинс-бульваре исчезли гамбургеры, но сотрудники “Риалз Рэдиш-н-Пикл” так привыкли ходить туда в обеденный перерыв, что все равно шли – и обедали крутыми яйцами. Когда же война окончилась и вместо яиц снова появились гамбургеры, мир уже изменился. Розина война отличалась от войны, пережитой всеми остальными, однако в некотором смысле ничем не отличалась: она сделала Розу еще большей американкой.
Двоюродный брат Розы, Ленин Ангруш, подхватил вместе с социалистической лихорадкой и другую хворь,
симптомы которой выражались в том, что он непрерывно молол языком, причем выкладывал все, что думал, первому попавшемуся собеседнику. Ленни был чересчур открытым – душа у него была как разверстая скважина. К тому же Ида, жена Залмана, так и не уберегла эту скважину от местного акцента. Роза даже пыталась направить Иду к частному преподавателю дикции на Гринпойнт-авеню, но та не сочла это нужным. И Ленни, при всех его передовых и понятных одним лишь посвященным интересах – мировая революция, шахматы, нумизматика, – так и разговаривал, будто уличный продавец каштанов, или мороженщик, или как голова, торчащая из канализационного люка. А вот Роза никогда бы не допустила, чтобы ее ребенок, когда вырастет, говорил на вавилонском наречии Куинса, которое отличается от позорного бруклинского выговора прежде всего ворчливыми и апатичными полутонами.Кстати, о мороженщиках или водопроводчиках: в качестве любовников Роза не гнушалась и ими.
Да, после Альберта ее спальня не пустовала. Красивая, полногрудая Роза привлекала внимание мужчин – и не всегда таким вниманием брезговала. В данный исторический момент – учитывая бедствия, которые разрушили привычный жизненный уклад, учитывая кинохронику с ее ходячими ужасами, – она чувствовала, что это ее право – заполучить мужчину. Как человек века, лежавшего в руинах, она умела сделать так, чтобы весь мир съежился до одной женщины с одним мужчиной, – хотя бы на время обеденного перерыва. Но значил ли что-нибудь для Розы хоть кто-то из этих мужчин? Ну, кроме Линкольна – едва ли. Им позволялось провести час в ее постели – но не полагалось даже чашечки кофе потом. И уж тем более они не задерживались у нее дома настолько, чтобы хоть краем глаза увидеть девочку, которая возвращается из школы.
В квартире, где они, мать с дочерью, жили вдвоем, не было места для другого мужчины, кроме Линкольна. Роза стала военной вдовой навыворот: после развода она по-прежнему оставалась женой еврея, который сбежал обратно в Европу, потому что пожелал раствориться – вместе со своим городским лоском, своей еврейской и американской сущностью – в универсальном растворителе Восточного блока. Может быть, там и сбудется его давняя мечта: может быть, партия наконец вознаградит своего шпиона и отправит его на пенсию куда-нибудь на куриную ферму!
Роза была в разводе, но по-прежнему состояла в браке со своим веком, перевернувшимся вверх тормашками.
А были ли такие мужчины, которые что-то значили для нее? После Альберта, после войны? Всего трое. Один был недостоин Розы, но некоторое время она по-настоящему владела им; второй оказался достоин ее, но никогда ей целиком не принадлежал. А третьего вообще выбрала не она, а Мирьям.
Недостойным был Сол Иглин. Розино партийное увлечение – пожалуй, даже неизбежная связь. Первоначально Сол был агентом Альберта – скорее всего именно он и давал Альберту задание получить водительские права и потащиться вместе с молодой женой в Нью-Джерси. В соответствии с партийным протоколом, его личность оставалась тайной даже для жены подчиненного ему члена ячейки, но, как только Альберт пропал за горизонтом, Сол без малейшего смущения вышел из “подполья”. Роза хорошо знала Сола в лицо – оно долгое время оставалось для нее анонимным на собраниях, где выступали другие. А то, что он не первый год пожирал ее глазами, не говорило ей особенно ни о чем, кроме похотливого интереса с его стороны. И вот теперь, признавшись в собственной особой роли в их, Розы с Альбертом, жизни, Сол заодно рассказал о себе. А именно – что он женат, но исповедует свободную любовь. И сразу же радостно добавил, что жену свою не любит и в последнее время совсем с ней не спит, а она, в свою очередь, нисколько не интересуется его похождениями. И когда Сол Иглин сказал об этом, брови игриво поднялись над белым холстом его лица. Он обладал непомерным аппетитом, какой типичен для рано облысевших мужчин (если, конечно, верна эта примета, имевшая хождение среди сестер Розы и совпадавшая с ее собственными наблюдениями). Когда Роза в первый раз увидела где-то фотографию Генри Миллера, она вначале приняла его за Сола, хотя потом, всмотревшись внимательнее, увидела, что глубокого сходства между ними нет, если не считать лысого “кумпола” да выражения бесконечного эгоизма, замаскированного под некие высокие устремления и идеалы.
Что они с Солом вытворяли в постели – словами не описать. В течение первого года, по крайней мере, это почти искупало его длинные и скучные разглагольствования, его постоянную манеру говорить о самом себе так, словно он цитировал отрывки из какого-нибудь биографического очерка – из советского вузовского учебника.
1948–1950. Такие даты можно было бы высечь на надгробном памятнике любовной связи Розы и Сола Иглина. Сколько-нибудь серьезные отношения у них закончились в 1950 году. Но, по правде сказать, они еще не раз оказывались в постели – до того, как Роза предалась Дугласу Лукинсу, и до того, как Сол лично возглавил ее исключение из партии. Эта запрещенная финальная стадия, эти случайные совокупления после уже объявленного разрыва в чем-то были сродни подпольному горению совсем другого пламени – а именно советской мечты.