Сады диссидентов
Шрифт:
Наблюдая иллюзии Альберта в отношении СССР, а затем – не менее нелепую и упрямую веру Сола, Роза обнаруживала свой ранее не замеченный талант хранить молчание.
Пускай разочарование разгорится ярче, чем любовь, тогда посторонние – те, кто вне арены событий, – лишатся возможности выносить свои суж дения.
Пусть невыразимое так и останется невыраженным.
Лейтенант полиции Дуглас Лукинс оказался любовником, который заслуживал Розу. Быть может, даже таким любовником, которого заслуживала сама Роза, хотя самой ей не пришло бы в голову это утверждать. И в любом случае, он ей не принадлежал. Что толку ломать голову над заслуженностью того, что ей не принадлежит? Ее черный коп – благородный и стойкий внук векового рабства, заморенный муж и раздражительный отец, ветеран сражения в Арденнах, республиканец и приверженец Эйзенхауэра, метр девяносто и почти сто сорок килограмм моральной тяжести, накопленной ярости и откормленной скорби, – словом, живая тайнопись американской судьбы, – вышагивал по Гринпойнт-авеню, спугивая целыми стайками ребятишек с дверных порогов или от счетчиков на автомобильных стоянках, одним своим
То, чего потребовала от него Роза, он исполнил с первого взгляда, причем беспрекословно: она хотела его хорошенько рассмотреть. Их обоих с головой накрыла мощная волна взаимного узнавания. Случилось это на собрании Объединения съемщиков, куда Дугласа отрядили для защиты двух неустрашимых домовладельцев, которые согласились-таки явиться на общее собрание и предстать перед толпой потенциальных линчевателей. Роза шла туда исключительно с наблюдательной целью, но в итоге ей пришлось встать и произнести небольшую импровизированную речь о мировом будущем, сравнив аренду жилья с ирландским крепостничеством, – хотя бы для того, чтобы подразнить здешних дурачков – ирлашек во втором или третьем поколении, – которые превратились в самую реакционную фракцию в округе и мешали решению как данного вопроса, так и многих других. Она успела привести лишь несколько примеров для сравнения и вдруг поймала на себе скептический, угрюмый взгляд Дугласа – взгляд, говоривший о таком глубоком узнавании, что это было едва выносимо.
Что же именно он увидел, кого узнал в ней? Что представляла собой к тому времени Роза Циммер?
Женщина зрелых лет – молодость как-то резко прошла. Мать четырнадцатилетней девчонки, такой же языкастой, как она сама. Мирьям, живая и острая как бритва, только-только начинала одарять вниманием мальчиков и Элвиса Пресли: наступил подростковый гормональный натиск, который принес Розе чуть ли не облегчение. Мощному, как лазерный луч, интеллекту сверхъестественного ребенка просто необходима была передышка. Мирьям присутствовала при словесных перепалках Розы с сестрами и с Солом Иглином; Мирьям осаждала кузена Ленни лестными для него вопросами о бейсболе и монетах, забавы ради по-попугайски перенимая его увлечения; Мирьям читала запоем все, что стояло на Розиных полках, все, что Роза приносила домой из библиотеки. Читала все, что подворачивалось под руку, избегая только святилища Линкольна: с тех пор, как в восьмилетнем возрасте она пару раз его опрокинула и была за это как следует отшлепана, она обходила его за версту. Мирьям с ее безотказной памятью никогда не забывала ни единого упрека, ни единой затрещины – просто молча заносила обиды в единый мысленный каталог, независимо от того, извинилась потом Роза или нет.
Да, прежде всего – мать. Но только не здесь. Вот еще один повод встать и выступить на собрании съемщиков: Розе хотелось, чтобы в ней видели не только мать-одиночку из квартиры, где одна из двух жилиц с каждым днем приближается к соблазнительному и плодородному возрасту, а вторая удаляется от него; чтобы в ней видели не только опытного бухгалтера из “Риалз Рэдиш-н-Пикл” (теперь она работала там уже в удобные для себя часы, так как походя, без труда справлялась со всеми подсчетами и отчетами). Ей хотелось, чтобы в ней видели и “политическое животное”, и женщину. Каждый день, проходя по Куинс-бульвару, она замечала, что приковывает к себе меньше взглядов. Роза чувствовала, что в глазах каждого мужчины, который раньше непременно поглядел бы в ее сторону, она перестает быть женщиной и превращается только в “политическое животное”, а может быть, даже в сварливую каргу. Потому что она буквально излучала порицание: это был ее козырь, заготовленный против любого, кто осмелился бы критиковать ее хоть справа, хоть слева – относительно ее уникального положения политического изгоя, политической головоломки. Партия, раздираемая внутренними склоками, не желала и слышать о ней, а антикоммунистическая толпа не знала, что делать с этой бесстыжей “красной”. Чем больше она занималась общественной работой, вроде помощи библиотеке или обходов Гражданского патруля, тем более несносной и непрошибаемой она становилась. Она стала местной достопримечательностью Саннисайда. Гляди-ка, кто идет. Приготовься выслушать нравоучения. И смотри не сори на улице и не заикайся про “Спутник”.
А вот взгляд этого чернокожего огромного мужчины, устремленный на Розу и застигший ее на полуслове, снова сделал ее женщиной. В тот миг она словно предстала голой перед целым залом крикливых болванов – потому что она вдруг ощутила себя совершенно раздетой. От одного взгляда этого человека пороги домов, обсиженные ребятней, мгновенно пустели. Раньше Дуглас служил в армии, да и теперь его полицейская форма выглядела по-военному чистой, по-военному опрятной. Роза вдруг осознала, что уже десятки лет живет в состоянии постоянно раздуваемой истерики по поводу того, что и на партийные собрания, и в партийные ряды тайком просачиваются переодетые агенты власти. С каким же облегчением она увидела, что на нынешнем собрании действительно присутствует представитель американской власти – причем не переодетый, а в форме, как и положено, и что он ясно дает ей понять: он сразу раскусил в ней грязную коммунистку. Да и единственные “власти”, которые преследовали Розу, находились внутри партийных рядов. Это они вечно пеняли ей за то, что она недостаточно красная, потому что не готова безропотно глотать всю без исключения советскую галиматью. Вот как Дуглас Лукинс одним своим взглядом моментально подтвердил, что все понял про Розу: его плотоядность подтверждала, что она все еще женщина, а его возмущение свидетельствовало о том, что она по-прежнему красная.
Все смотрели на их роман как на связь между еврейкой и негром,
но ошибались в оценках: это была связь между коммунисткой и полицейским.Два конкурента в одной сфере, два работника на одном уличном участке.
Когда-то Альберт пытался втолковать ей, что стыдно отсиживаться в тылу во время войны, а она, в свой черед, ругала его за неспособность увидеть в пацифизме мужественность и честность. И вот теперь она сама полюбила человека в форме.
Если бы Карл Сэндберг написал шеститомную биографию Дугласа Лукинса, она бы не только прочитала ее от корки до корки, но и соорудила бы у себя в прихожей подобающее святилище.
Но у Дугласа Лукинса была семья – Диана Лукинс и Цицерон Лукинс. К огорчению Розы. Тут он вел себя как солдат – нес службу без рассуждений, исполнял долг, как и положено, хотя боевой дух покинул казармы его брака уже много лет назад. Розе возбранялось видеть Диану Лукинс. Даже расспрашивать о ней – после того, как первая обойма ее вопросов была встречена скупыми, куцыми ответами. Дуглас Лукинс познакомился с Мирьям Циммер, но почти не видел ее, потому что Мирьям все меньше и меньше появлялась дома, предпочитая кухонный стол или подвальную комнату в доме Химмельфарбов, школьные дворы, буфеты и кафе, а потом и Гринич-Виллидж – и вообще все, что лежало пока за пределами ее опыта. Мирьям находила в себе силы открыто заявлять об этом матери – и одновременно утаивать от нее все подробности.
Дуглас Лукинс почти не любопытствовал. Он и не собирался набиваться в отцы этой белой богемной девчонке. Ему не нужна была еще и вторая семья.
А вот Роза Циммер гораздо лучше узнала Цицерона Лукинса. Дуглас познакомил их в библиотеке, причем познакомил нарочно, в день, когда Роза была там на своем добровольческом посту – проводила с детьми дополнительные занятия. Он представил ей пухлого Цицерона как некую задачу, с которой впору справиться местному специалисту: вот ребенок, который остро нуждается в книжках. Слушай внимательно, сынок, сейчас эта дама расскажет тебе, как тут все устроено. Это не было ни знаком близости между любовниками, ни взваливанием бремени: Дугласом двигал исключительно прагматизм. В семье Лукинсов родился такой смышленый ребенок, что мать его не понимала. У отца это тоже не получалось. И вскоре возникло ощущение, что в этом-то и крылся высший смысл любовной связи между Розой и полицейским – как будто Дуглас Лукинс бессознательно сам стремился к такой цели. Отныне Розе было куда расходовать свой дерзкий идеализм, весь без остатка: она взялась помогать сыну своего черного лейтенанта развивать умственные способности, которыми тот оказался щедро наделен.
Вот чего, значит, хотел от нее Авраам Линкольн.
Начать можно с освобождения и гражданских прав – а уж потом она подведет его к труду и капиталу.
Революция на самом деле была тайным событием, которое происходило где-то в подкожном слое обманутого века. Это был процесс – да, диалектический, – совершавшийся между двумя, а затем тремя людьми с разным цветом кожи и явно противоположными идеологическими воззрениями.
1954–1962. В данном случае последняя дата, начертанная на надгробной плите, относилась к тому времени, когда Роза и Дуглас в последний раз занимались любовью, а в последние годы их отношений (это было Розино словцо – и можно забыть, что его употребляли другие) такое случалось все реже – иногда раз в несколько месяцев. Роза чувствовала, что он не столько остывает к ее прелестям (которые обмякли и потускнели), не столько теряет аппетит (он-то оставался прежним), сколько удаляется от нее, проваливаясь назад – в тяжесть собственных шагов. Его утягивала назад роль семьянина и мужа – этот семейный груз медленно, десятилетиями, засасывал и тянул его на дно, как зыбучие пески. Диана Лукинс была больна. Речь не шла о смертельной драме – ее болезнь была просто постепенным угасанием, ускорением бренности. Жизненную дистанцию ей предстояло пробежать быстрее всех. Волчанка. Роза услышала название этой болезни не от Дугласа, а от Цицерона, и узнала, что Дуглас никогда не произносил этого слова не столько из жалости, сколько из почтения. Он не желал оправдываться перед Розой болезнью жены – предлогом, на который нечем было бы ответить.
Роза позволила ему медленно удаляться.
Роза вцепилась в Цицерона.
Роза все больше отравляла жизнь членам правления Публичной библиотеки Куинсборо. Когда-нибудь, шутили они, нам придется принять ее в свои ряды – лишь бы она заткнулась.
Роза ругала Мирьям. Дочь, как и Дуглас, все чаще оставляла Розу одну. Но у нее для Мирьям – в отличие от Дугласа – находился подходящий для ругани голос. Она распекала ее точно так же, как когда-то ее саму распекала ее мать, – только в переводе с идиша.
Роза никогда никого так не любила – ни до этого, ни после.
А потом в Розиной жизни появился третий, и последний из послевоенных, послеальбертовых мужей, или четвертый, если считать Линкольна. Это был муж, которого привела Мирьям. Розе выпала судьба главы рода – это она понимала. Разведенная мать единственной дочери, подарившая ей детство без отца, – такая мать была обречена вступить в своего рода “брак” с зятем, когда дочь наконец отважится привести в дом собственного мужчину. Она не могла просто одобрить, а затем молча терпеть этого зятя – нет, он должен был тайно жениться на матери своей жены – заняв место в душе обеих. Не потому, что этого желала мать (хотя и могла), а потому, что этого требовала дочь – в бессознательном порыве исправить какую-то ошибку. Мать оставалась для нее задачей, которую необходимо было решить. Твой муж сбежал от тебя, Роза, но теперь я все исправлю. Мой уже не убежит. Так что перестань водить домой мороженщиков или бесить соседей Дугласом. Это был как бы завершающий штрих. Неудачная попытка матери создать семью как бы заглаживалась и прощалась. Я привела тебе своего, Роза.