Сады диссидентов

Как будто Альберт вообще способен был хоть на какие-то доверительные отношения! Роза очень в этом сомневалась.

– И вот сегодня, в этот знаменательный день…

Да о чем он, черт побери, толкует? И тут Роза вдруг соотнесла слова Альберта с полотнищами флагов, повисшими над трибуной, с которой он ораторствовал. Она ведь с самого утра видела повсюду эти флаги – они торчали на шестах, яркими пятнами разукрашивали решетки подъездов… Но она воспринимала их просто как надоевшие раздражители, мысленно отмахивалась от них, не вникая в смысл этих декораций. Ну конечно! Сегодня же особенный, знаменательный день. И тут, уже окончательно, сегодняшняя поездка на “Паккарде” предстала в новом свете – и Роза всем своим телом ощутила стыд. Ей стало стыдно и за собственную тупость, и – как следствие – за то, что она невольно приняла участие в бессмысленнейшем из ритуалов.

Сегодня было Четвертое июля.

* * *

Как же тогда получилось, что, вопреки желанию партии, чтобы они поселились в Джерси-Хоумстедз, они в итоге обосновались в Саннисайд-Гарденз?

Партия недооценила Розину силу.

Если ячейка сообщила Розе о своих намерениях лишь с помощью секретного телефона, каким оказался ее муж, то и она сообщит свой ответ при помощи того же самого телефона – и переведет оплату за звонок на имя собеседника. Нет: таков был ее предельно простой ответ, не требовавший никакого советского шифра для расшифровки.

Для Розы – прилежной студентки, изучившей все нюансы слова “нет”, – это стало чем-то вроде выпускного дня. Она, можно сказать, защитила диплом, состоявший из одного-единственного слога. Это уже не было каким-то “нет”, унаследованным от предшественников: это “нет” она изобрела и продумала сама. Это “нет” должен был услышать не один Альберт – оно адресовалось и неведомому функционеру в Москве. Роза представляла, как тот стоит, прижав к уху морскую раковину, и вслушивается в голос ее мужа, долетающий из-за огромных океанских просторов. Розе нужно было дать такой ответ, который заглушил бы полученный приказ, пускай даже сама она и признавала этот приказ историческим в его императивах. Она не желала делать вид, будто этого приказа не существовало. Отказаться значило заявить: “Я существую не только для того, чтобы участвовать в нашей борьбе, но и чтобы наслаждаться ею! И никаких кур я не желаю!”

Это “нет” начало формироваться еще до того, как они снова сели на длинное переднее сиденье “Паккарда” и помахали на прощанье фермерам. Оно начало формироваться еще до того, как Альберт закончил речь. Роза встала на виду у мужа-оратора и у всех остальных, ушла с поля и уселась в прохладной полоске тени от автомобиля, чтобы окунуться в очередную главу “Линкольна”. Пускай только придут сюда, пускай скажут ей, что она, мол, предала “коммунизм” или “американизм”, отказавшись от грязи, соломы и пекла. Нет! В собственных Розиных исследованиях, где идеи Народного фронта, истолченные в ступе языками политиканов, снова обретали истинный и подлинный смысл, она оставалась верна и коммунизму, и американизму – причем докапывалась до таких глубин, куда не мог бы проникнуть никакой крестьянский плуг: это был не поверхностный слой почвы, а таинственные интеллектуальные корни. Сэндберг приводил такой отрывок из выступления Линкольна перед Конгрессом в декабре 1861 года: “Труд первичен по отношению к капиталу и независим от него. Капитал – только плод труда, он никогда бы не возник, если бы уже не существовало труда. Труд выше капитала и заслуживает гораздо более высокой оценки…” И это – за шесть лет до “Капитала”!

А во-вторых, тупицы вы эдакие, сначала были Годы в прерии. Ведь Линкольн оставил бревенчатые хижины, он предпочел им города и цивилизацию – а не наоборот!

Итак, Розин демонстративный уход с выступления Альберта по случаю 4 июля был только прелюдией. Из Хоумстедз в Нью-Йорк они ехали молча, если не считать новых Розиных нападок на его манеру вождения.

– Можно подумать, ты художник – так нежно ты обращаешься с этой штуковиной.

– С какой такой штуковиной?

– С педалью. Ты касаешься ее такими робкими, нерешительными мазками. Смелее, сеньор Пикассо, добавьте-ка побольше синего вот в этот уголок!

– Очень сомневаюсь, что рядом с Пикассо стоит критик, пока тот работает.

– Более ровное и энергичное нажатие на педаль, пожалуй, немного успокоило бы Йеттину рубленую печенку. А пока она так волнуется, что готова вот-вот выскочить из моего желудка на волю.

– А про мою речь ничего не скажешь? По-моему, она удалась.

Роза только отвернулась и стала смотреть в окно. Пусть Альберт сам истолковывает силу ее “нет”, высеченного в ледяном камне Розиного взгляда, этого “нет”, вылетающего дымовыми сигналами прямо из ее ушей. Пусть натыкается на то же самое “нет”, высказанное – и в ту ночь, и в течение следующих недель – при помощи семафорных поз недоступности в супружеской постели. Пусть так и передаст дальше, по инстанциям. Товарищи, оказавшись поставленным перед следующим выбором: или я буду разводить столь милых мне кур, или моя жена никогда больше не раздвинет ноги, – я принял решение – неохотно, под все возрастающим давлением – отказаться от кур.

Затем, не сходя с поля боя под знаменем своего “нет”, Роза намекнула Альберту на то, что есть один мирный выход. Точнее сказать, возможность некоего перемирия между нею – и теми незримыми личностями, которые пытались извлечь из Альберта какую-то пользу для партии. Послушай, сказала ему Роза (более или менее безразличным тоном), если уж они так хотят нас куда-то внедрить, сделать нас каким-то партийным червем в бутоне Утопии, то почему бы не внедриться в городскую Утопию – с видом на небоскребы? Почему бы не поселиться в таком месте, где можно пешком дойти до сигаретного киоска, где можно запросто купить пачку сигарет у торговцев, которые не поливают грязью евреев? Ведь идеалисты уже построили тут, на окраине, городской вариант Браунова поселения. Зачем же тогда ехать куда-то в Джерси? Разве ты не знаешь, что красные горожане уже перебираются в Саннисайд-Гарденз?

Как и Хоумстедз, Гарденз заселяли ошеломленные ходом истории евреи, которым хотелось покончить с иммигрантскими скитаниями. Роза уже немного познакомилась с этим местом. Там жило несколько Ангрушей: родственники – по женской линии. Среди них были и старший Розин кузен Залман, его жена и их круглоглазый мальчик, названный в честь Ленина. Интересно – смирились бы с таким имечком в школе городка Монро?

Саннисайд-Гарденз был задуман – с благословения Льюиса Мамфорда и Элеоноры Рузвельт – как социальная лаборатория левых. Но раз Мамфорд и Рузвельт были по своим убеждениям всего лишь розовыми, а не полноценно красными, то, быть может, узурпация красными того, что задумали розовые, и была осуществлением как раз той цели, которую ставил перед собой Народный фронт? Взаимодействовать и сотрудничать с теми прогрессивными течениями, которые уже намечались в американской жизни, и вливаться в общины вроде Хоумстедз или Саннисайд-Гарденз. Так поступает охочий до приключений мужчина: вначале говорит девушке, что хочет просто дружить с ней, а потом ложится в постель – и та сама не замечает, как оказывается без одежды. А девять месяцев спустя – вот он, новый пролетариат! Так почему бы не остаться жить в городе? Община в Саннисайд-Гарденз могла бы одновременно и отвергнуть, и видоизменить, и улучшить тот пробный шар, каким хотели сделать для Альберта Джерси-Хоумстедз.

Быть может, в действительности Гарденз и Хоумстедз – это совершенно одно и то же место, как носок, который можно вывернуть с лица наизнанку.

В Нью-Джерси бетонные дома-бункеры стояли, сбившись в кучку, между дорогой, лесом и полем, и по сравнению с окрестными просторами это маленькое пятнышко цивилизации казалось микроскопическим, ничтожным и ненадежным.

В Куинсе семейные дома располагались вокруг коммунального сада, где, чисто теоретически, можно было разбить самые настоящие овощные грядки прямо посреди городских декораций. А еще там можно было ощутить особый привкус исключительности, социального обновления. Саннисайд-Гарденз, эти экспериментальные Сады, были помесью кропоткинской коммуны с парком Грамерси. Совсем как Розин брак (пускай даже глупый Альберт ошибочно не относил себя к аристократии)!

Ну, и что с того, что Роза одним махом погубила партийную карьеру Альберта? Погубила – поскольку он сломился, уступил не ячейке, а Розе, – а значит, выказал слабость и ненадежность. (Как будто он не выказал ровно те же качества, если бы уступил ячейке!) Уж лучше пускай они тоже узнают то, что знает Роза. В любом случае, Роза понимала, что не только погубила, но и спасла ему карьеру. Она положила конец его прозябанию в рядах манхэттенских коммунистов, где агенты, введенные в заблуждение говорливостью и запонками Альберта, а также квартирой Альмы (с ее гранитной пепельницей и спасенным мейсенским фарфором), могли бы и дальше полагать, что у него достаточно и денег, и влияния для помощи партии. На деле же у него не было ни денег, ни влияния. Из них двоих сильнее была Роза – какими бы фантазиями насчет Альберта ни тешила себя ячейка. Быть может, она-то и могла бы добиться какого-то успеха в Саннисайде.

Итак, Саннисайд. Переезжать туда решили к концу июля. С помощью Сола Иглина, важного партийца, в середине августа они заключили договор об аренде дома на Сорок шестой улице. Новенькие водительские права Альберта благополучно сгинули где-то в глубинах его бумажника еще до того, как его кожаные подошвы получили хоть малейший шанс нажать на чугунную педаль газа “Джона Дира”.

Утопия смотрится куда выгоднее, когда поблизости от нее есть остановка метро, и всего за пять центов можно со скрежетом вернуться в реальный мир.