Сады Солнца

Ньют начал подниматься, Мэси, шатаясь, подошла, упала на колени, обняла его, вдохнула знакомый запах, родную теплоту.

— Эй, как ты? — спросил Ньют.

— Думаю, я жива — более или менее.

— Тебе не следовало вставать.

— А ты что, хочешь, чтобы я снова заснула? Я и так валялась слишком долго, — сказала Мэси и, приветствуя, стукнула кулаком в кулаки Зиффа Ларцера и Хершеля By. — Мы все пока здесь, так что, надеюсь, земляне не попытались нас перехватить.

Трое мужчин переглянулись. По хребту Мэси пробежал холодок.

— Что–то случилось, — выговорила она.

— У нас есть и хорошие, и плохие новости, — сообщил Зифф Ларцер, — а еще такие, какие мы пока не отнесли ни к тем, ни к другим.

Хершель крутанул перед собой пальцами, и впереди высветился дисплей с навигационной картой. Траектория шла, изгибаясь, сквозь орбиты лун пухлой планеты. На траектории виднелись навигационные значки, а посреди ее мигал огонек.

— Мы сейчас за сто тысяч километров от Нептуна, в конце коррекционного маневра, который выведет нас на орбиту, — сообщил Хершель.

— Вокруг Тритона или Нептуна? — спросила Мэси. — Я думала, что мы направляемся прямо к Тритону.

В углу дисплея висело изображение полушария Нептуна, темно–синий круг. Уран был светлее. На Нептуне отчетливо различались полосы, над ним плыли лоскуты бледных облаков. А у экватора двигалось маленькое черное пятнышко, прикрытое пером облаков, близкое к расплывчатой линии терминатора, отделяющей день от ночи. Ледяной гигант опоясывали два ярких кольца, а за ними висел крошечный диск — Тритон, самая крупная луна Нептуна, новый дом.

— Есть небольшая проблема, — заметил Ньют.

— Это плохие новости?

— Плохие новости в том, что мы потеряли людей, — сказал Зифф Ларцер.

— Наши старые шаттлы, — добавил Ньют. — Земляне ударили по ним ракетами. Ядерные боеголовки.

Мэси показалось, будто ее кожа превратилась в лед. Мир вдруг осыпался, ушел вдаль. Мэси знала людей, вызвавшихся пилотировать шаттлы: Мика Торна, Тора Херца, Дарси Дюннант, Хэмильтона Брауна… шестнадцать человек. Их теперь нет.

Ньют с легкой тревогой смотрел на нее. Мэси сказала, что все в порядке. Он возразил, что она совсем не в порядке.

Зифф Ларцер встал с кресла. Мэси убедили вскарабкаться на него, сунули в руку сосуд с теплым мятным чаем, который Хершель принес из жилого отсека. Хершель уверял, что это его универсальная панацея от всех болезней.

— Я не больна. Я просто полумертвая, — сказала Мэси, но чаю выпила, потянулась немного и правда почувствовала себя немного лучше.

И сильнее.

Время слушать третью новость.

— Дело в месте назначения, — пояснил Ньют. — Там проблемы.

— Большие проблемы, — добавил Хершель By.

— На Тритоне уже есть люди, — вставил Зифф.

— «Призраки», — закончил Ньют.

Часть третья Смена караула

1

— Ну, за все это время ты так и не научился расслабляться, — сказал Фрэнки Фуэнте Кэшу Бейкеру.

— Сейчас я совершенно расслабленный, — ответил Кэш. — Может, тебе стоит сфотографировать меня, чтобы помнить, как выглядит настоящая расслабленность.

— То, что с тобой сейчас, — прямая противоположность расслабленности. Да ты настолько натянутый, что хоть приколачивай ноги и голову к доске и наяривай, будто на арфе. И знаешь что? Ты такой все время.

Двое мужчин лежали рядом в бассейне, устроенном так, что теплая прозрачная вода с одной стороны будто переливалась за край, в пропасть. Локти холодил полированный бетон, вода плескалась у плеч, за кромкой бассейна расстилался восстановленный дождевой лес, тянущийся до горизонта под эмалево–синим небом, пробитым раскаленным добела гвоздем солнца. За спиной высилось блюдце из стекла и камня — дом чиновника, управляющего территориями клана Бернал, стоящий среди ухоженных газонов и клумб с тропическими цветами. Через несколько часов Кэш и Фрэнки предстояло бродить среди гостей коктейльной вечеринки по широким террасам дома, произносить краткие речи о своей роли в Тихой войне, планах реконструкции и возможностях, которые откроются при освоении знаний дальних, использовании их инженерного и научного опыта, их искусства.

Кэш Бейкер был живым воплощением архетипа, образцовым военным героем. Он учил кадетов в Монтеррее, а в остальное время занимался пропагандой: речи на митингах, в школах и университетах, посещение исследовательских институтов, верфей, заводов и фабрик, поддерживающих и снабжающих эскадры Военно–воздушных сил на Юпитере и Сатурне, — а также знакомства с членами сильнейших кланов, доминирующих в политической и экономической жизни Великой Бразилии. В общем–то, неплохая жизнь. Учить кадетов — полезная и нужная работа, и Кэш старался изо всех сил. А пропаганда помогала ребятам на Юпитере и Сатурне, потому была важной и получалась на удивление легко. Кэш умел вытянуть на поверхность свой посконный и вальяжный техасский шарм, очаровать гостей и хозяев. Перед тем как начать хождение по вечеринкам и приемам, Кэш прошел месяц обучения трем вещам: речи на публике, навыки социальной трепотни ни о чем и этикет — от правил поедания устриц до правильного обращения к жене посла.

Такой жизни позавидовали бы многие. Лучшие дома и отели, всевозможная роскошь, встречи с самыми значительными и знаменитыми людьми. Кэш даже отправился в тур по Евросоюзу, побывал в Париже, Риме, Берлине, Москве…

Но пилот хотел вернуться к своей настоящей работе, к тому, чего добился тяжелым трудом, тренировками и данным богом талантом. Кэш хотел лишь одного: сесть за штурвал истребителя J-2. Для этого он родился, для этого был переделан, снабжен невральной системой, позволявшей напрямую общаться со стальной птицей, стать одним целым с нею. И хотя Кэш понимал, что назад дороги нет, он тосковал каждый день, отчаянно желая снова сесть в пилотское кресло.

Физически он оправился почти полностью, не считая некоторой ущербности правой стороны тела и легкой хромоты. Но голова работала не совсем хорошо. Мозг пробило насквозь. Сложные, хрупкие ткани, уничтоженные осколком, вырастили заново, но в памяти зияли дыры. Кэш не мог вспомнить абсолютно ничего о своем задании, едва не ставшем последним, и почти ничего об экспедиции на Сатурн.

Вопреки постоянным дозам психотропных, Кэш по–прежнему страдал от резких перепадов настроения. Вдруг посреди обыденных занятий — физических упражнений, лекции, чистки туфель — глаза затуманивались, и по щекам бежала влага, глупые беспомощные слезы. Кэш клал себе еду на званом вечере — и вдруг накатывало неистовое желание швырнуть тарелкой в ближайшего соседа или пырнуть его вилкой просто ради того, чтобы тот наконец заткнулся. А хуже всего было, когда мир вдруг становился плоским. Повсюду исчезали краски, смысл, желания, словно высосанные кем–то, оставившим лишь пустые и скверные имитации и людей, движущихся как роботы, мясных кукол, несущих чушь.

Кэша предупредили о внезапных переменах в душевном настрое. Эмоциональная лабильность — обычное явление среди перенесших тяжелую травму головы. Но ведь никто не предупредил о накатывающем ощущении жуткой нереальности, худшем, чем любая депрессия. Кэш терпел молча, в одиночестве, потому что такие ощущения — это, наверное же, признак безумия, мучение психов. Впадать в безумие нельзя. Тогда его уж точно не подпустят к истребителю и вообще к чему–либо летающему, даром что Кэш — военный герой. Потому он не рассказывал о приступах ежемесячно проверяющему психологу и ничего не сказал своему лучшему другу Луису Шуаресу, когда тот прилетел в короткий отпуск на Землю перед тем, как снова отправиться в систему Сатурна. Кэш старался изо всех сил скрывать приступы от начальства и товарищей по пропагандистским турам — подборке героев войны.