Салажонок

– Планщики, - пробормотал Скаржинский, но комиссар не остановился.

– "Свободу" поймали - это верно. Между прочим, хорошо, что поймали. У ней машина скисла. Не мы - белые взяли бы на буксир.

Скаржинский кивнул головой:

– То-то и есть. Всякий поход эта самая "Свобода" балаганит. А почему, спрашиваю? Потому - не налажена. Все гонят да гонят. Срочность?

– Срочность!
– подхватил тоже недовольный Суслов.
– Знаю я, откуда она такая взялась. Прикатило из Москвы начальство, товарищ коморси, бабушке твоей мерси. Ему что - ему только командовать да подгонять.

Коморси - командующий морскими силами республики- действительно прибыл из Москвы специальным поездом и действительно обладал стремительным характером. Благодаря штабным писарям он был отлично известен на судах флотилии.

– Говоришь - коморси?
– спросил комиссар, и Суслов под его взглядом съежился.
– Белым, значит, надо дать передышку. Так, по-твоему?

Суслов не ответил, а Скаржинский заговорил извиняющимся голосом:

– Я ничего. Однако надо бы сперва наладиться. Иначе какой толк?

Комиссар взглянул на часы. Времени оставалось немного.

– Оно, может, и надо, да некогда.
– Вынул из кармана табак и бумагу, скрутил и прикурил у Суслова.- Сейчас, кстати, опять пойдем. Истребители, два сторожевика и минная баржа. Заграждение будем белым под нос ставить - перед самым Керченским проливом.

Совчук тяжело свистнул. Скаржинский сказал:

– Это пожалуйста.

Васька от восхищения выругался, а Ситников встал:

– Суноплев, готовь моторы!

Наверху лил мелкий дождь. На палубе соседнего "Зоркого" огромный начальник дивизиона блестел черным дождевиком. С ним разговаривал маленький человек в сером пальто с поднятым воротником.

– Я пойду пассажиром, - сказал маленький и отер мокрые усы.

– Есть, товарищ командующий, - ответил начальник дивизиона.

– Вы ведите, а я пойду на втором в строю.

– Есть. Вторым идет "Смелый".

– Имейте в виду: я никоим образом не буду лицом официальным. Я иду, так сказать, инкогнито.

– Есть инкогнито.

Командующий пожевал губами, вынул из кармана влажный носовой платок и, поморщившись, высморкался.

– Когда закончите приемку мин, пришлите "Смелого" за мной. Поднимете на нем мой флаг.
– Повернулся и ушел сохнуть на "Буденный".

Инкогнито и флаг - две вещи, казалось бы, несовместимые, однако приказание есть приказание.

– Есть, - вдогонку коморси сказал начальник дивизиона и, повернувшись к Дымову, тихо добавил: - Вот так ящерица!

Для маленьких истребителей коморси - слишком большое начальство. Кроме того, с его темпераментом он на соседнем истребителе будет ощущаться как снаряженная граната в заднем кармане брюк. Все это хотел высказать начальник дивизиона своим тихим замечанием, но ограничился только сказанным.

– Ладно, - также вполголоса успокоил его Дымов.
– Пускай.

Первым отошел стоявший с краю "Счастливый". За ним поочередно снялись остальные. Журча моторами, они медленно пересекли гавань и ошвартовались у минной баржи "Дон".

Мины" принимали маленькие, типа "рыбка", с заостренным корпусом и длинными усами. Дивизионный минный специалист Заболоцкий обошел истребители, на каждом равнодушным голосом повторяя одно и то же:

– Инструкции выдает на барже товарищ Клокачев. Такой толстый и бородатый. Главное дело - сахар. Раньше времени его не заряжать: может размыть брызгами либо дождем. Перед постановкой непременно проверить - с этим добром запросто рвутся.

– Рассказал, - возмутился Васька, когда очередь дошла до "Смелого". Какой такой сахар рвется?

– Дура, - ответил Ситников.
– Не рвется сахар, а предохраняет. Понял?
– и ушел в кают-компанию собирать карты к походу. Васька ничего не понял.

Объяснение пришло в лице самого товарища Клокачева, старшины-минера. Он осторожно сполз по скользкой доске и в самом деле оказался очень толстым. Борода у него была черная и казалась привязанной.

– Просю, товарищи, - сказал он не подходящим к его внешности тонким голосом и, когда команда собралась, прочел краткую лекцию: - Сахарный предохранитель действует на основании распускания в воде сахара, заряженного в коробку. Вот, - и он ткнул пальцем в открытую коробку на мине.
– Не встречая больше сопротивления упомянутого сахара, пружина отходит. Вот, - и показал, как она отходит.
– Отходом названной пружины освобождаются усы, приводящие в действие ударное приспособление. Вот!
– и пощелкал по ударному приспособлению.
– Мина тогда становится опасной, после чего каждое прикосновение к ней сопровождается ее взрывом.

– Здорово, - восхитился Васька.
– Значит, сахар. Система поистине была великолепна. Клокачева Васькин восторг умилил. Он улыбнулся и, как павлин свой хвост, широко распустил бороду.

– Сахар, салага. По выделке даже форменный леденец. На, откушай гостинца!
– и вынул из мешка желтый кубик.
– Сделай одолжение!

– Чего там, - смутился Васька. Леденцов он не видел уже года три.

– Да ничего. Я от души. Просю.
– Голос Клокачева звучал неподдельной лаской, и Совчук поддержал:

– Ешь, когда дают.

Отказываться было неудобно. Васька нерешительно взял кубик, повертел его в пальцах и сунул в рот. Сразу же леденец, точно живой, сам выскочил на палубу. От страшной горечи Ваське свело скулы. В глазах его пошли цветные круги, и он даже зашатался.

– В целях предосторожности, - спокойно продолжал Клокачев, - поскольку наблюдались случаи самовольного поедания командой предохранительного сахара, данный сахар изготовляется смешанным с медицинской хиной, особо горьким и для потребления в качестве пищи никак не пригодным.

Команда смеялась и подначивала, но Васька, выпрямившись, молчал. Он уже научился держаться.

– Добре, - сверху, с баржи, сказал начальник дивизиона. Он видел все происшедшее, и Васька ему понравился, однако долго он о нем не думал. Начиналось другое дело, более существенное.
– Ситников, иди к "Буденному". Примешь товарища коморси.

– Есть принять коморси!
– прокричал высунувшийся из люка Ситников. Выскочил наверх, осмотрелся и позвал: - Салага!

Васька не мог разжать губ.

– Тебя зовут или не тебя?
– удивился Ситников.
– Пристопорь на гроте флаг коморси. Тот, что дал начальник. Понял?

– Есть!
– с крайним напряжением выговорил Васька и пошел выполнять приказание. Очистил фалы, привязал к ним свернутый красной колбаской флаг и только тогда, отойдя к борту, начал отплевываться.

Истребитель, покачиваясь, дрожал. Тяжелая фигура Клокачева, стоявшего на корме баржи, медленно оседала в сумерки, в мелкую пыль затихавшего дождя.

– Стервец брюхатый, - пробормотал Васька в промежутке между двумя смертельно горькими плевками.