Салажонок

На столе тонким голоском запищал полевой телефон. Флаг-секретарь снял трубку. В совершенной тишине было слышно, как бубнил голос в телефонной мембране.

– "Революция" ведет бой с неприятельской канлодкой типа "Страж", - сказал наконец флаг-секретарь. Он был очень молод и от напряжения покраснел.

– Садитесь, товарищ Безенцов, - предложил командующий, и Безенцов, опомнившись, сел.

Васька все еще хотел закричать, но под взглядом Дымова не мог. Снова вздрогнули стекла - теперь три выстрела подряд. Васька отступил к подоконнику. Комиссар флотилии склонился к самому уху командующего. Он что-то спрашивал, но командующий качал головой.

– Поддерживать нечем. Канлодки не ходят, а сторожевикам не доплюнуть. Мелкая артиллерия... Вернемся к делу, товарищи. Отступать, конечно, не будем, но Таганрог используем. Для пробы пошлем туда "Интера". Он, кажется, второго дивизиона?

– "Третий Интернационал"?
– переспросил флаг-секретарь.

– Конечно, не четвертый, - улыбнулся командующий, и в стеклах отгремел новый залп.

Начальник второго дивизиона канлодок наклонился вперед:

– Точно так. "Интер" - мой,

– Вы его и поведете, товарищ Сегель.

– Сейберт, - поправил начальник дивизиона.
– Есть, поведу, товарищ командующий... Как прикажете с техническим руководством?

– Простите, пожалуйста, - извинился командующий.
– Руководство вооружением возьмет на себя наш флагманский кораблестроитель. Товарищ Гризар, вы пойдете на "Интере" и заодно обследуете таганрогские заводы.

– Есть, - поклонился флагманский кораблестроитель.- Только фамилия не Гризар, а Гизо.

– Извините, - и командующий развел руками.
– Беда, сколько у нас иностранцев!

– Больше не стреляют, - вдруг сказал комиссар флотилии.

Снова наступило молчание, до того тягостное, что флаг-секретарь не утерпел, встал, подошел к окну и с треском его распахнул. Снаружи было яркое солнце, густая зелень, свистела какая-то птица и шумел вдалеке паровоз.

Бой был окончен, но как? Настоящая канлодка против вооруженной баржи, эта тишина могла означать гибель. Она могла вот сейчас прорваться новой стрельбой, более близкой и ощутительной. Разрывами внизу в порту и даже здесь, в самом штабе.

Командующий потянулся за графином с водой, но передумал: вода выдала бы его волнение.

– Хотел бы я знать...
– начал Безенцов.

– Своевременно узнаем, - ответил командующий.- Сейчас разговоры ни к чему.

На столе снова запищал телефон. От его писка мороз подирал по коже. Трубку схватил комиссар флотилии.

Командующий все-таки взял графин и налил стакан. Остальные были неподвижны. Смотрели на лицо комиссара, но не могли угадать, что он слышит.

– Такие дела, - сказал комиссар, кладя трубку.- Белосарайский пост сообщает: неприятель после непродолжительной перестрелки ушел на запад. Командующий кивнул головой:

– Правильно, так и следовало ожидать.,. Товарищ Сейберт, завтра утром вы выходите в Таганрог. Пришлите оттуда плотников, здесь не хватает, - и отпил глоток воды.
– Товарищи командиры и комиссары! Обращаю ваше внимание на необходимость максимального использования судовых команд и судовых средств, Все, что возможно, делайте сами...

Васька потихоньку пробрался к двери и вышел. То, что произошло на совещании, было свыше его сил. Выдержка командующего казалась ему изменой, молчание Дымова - слепотой. Как могли они слушать гада Безенцова? Как могли разговаривать разговоры и не броситься на помощь "Революции"?

Васька сквозь кусты продирался вниз по косогору. Ему казалось, что внизу в порту его ждет волнение, митинг, кричащие люди, подготовка к бою - дым из труб всех кораблей и снаряды, выложенные на палубу у орудий. Он видел, как выбежит на стенку и крикнет: "Продали!" Крикнет, что командиров больше нет, что нужно самим браться за дело.

Он был взволнован до последней степени, но, выскочив на железнодорожные пути, сразу замедлил шаг. В порту все было спокойно.

Из вагонов выгружали бочки смазочного масла, тюки ветоши и прочее машинное имущество. Кислым дымом несло из временной кузницы. Люди ходили обыденные и занятые. Все было в порядке, но Васька успокоиться не мог.

У самой стоянки сторожевиков на ящике сидел Ситников, осунувшийся и с забинтованной правой рукой.

– Здорово, салага, - сказал он весело.
– Что, ушито дерут?

Васька тяжело дышал. Ситников внимательно на него взглянул, одной рукой вынул из кармана папиросы и спички, зажал коробок между коленями и ловко закурил.

– Говоришь, напугался, что опять стрельба? А ты брось. Видишь, каким военмором заделался, - и, закусив папироску, ощупал пальцами Васькину форменку.

Васька хотел вспылить, но сдержался. Потом хотел рассказать о совещании, но подумал: засмеет Ситников. Решил переменить разговор и спокойно спросил:

– Что ж твоя рука?

Ситников разъяснил подробно и со вкусом: пуля два раза пробила согнутую руку, порвала сухожилия, но костей не тронула. Рассказал о перевязках и боли и кончил тем, что скоро вернется в строй. Потом, подумав, добавил:

– Однако всего на свете пугаться не след, - и, усевшись поудобнее, рассказал о том, как комендора Зайцева убило лопнувшим стальным тросом, а инженер-механика Егорина - просто куском угля.

Васькино волнение происходило совсем не от страха, но тем не менее он слушал и успокаивался. Слишком спокоен был сам Ситников, слишком хорошо говорил. Ушел Васька к себе на корабль совсем повеселевшим, но на следующее утро увидел одетого в белое Безенцова, рассвирепел, сделал вид, что поскользнулся, и толкнул скатывавшего палубу боцмана. Тот, взмахнув шлангом, с ног до головы окатил Безенцова.

Сделано было чисто, - Васька даже улыбнулся. Безенцов молча на него посмотрел, вытер лицо и, повернувшись, ушел переодеваться. В это утро Васька был назначен чистить гальюны, в послеобеденный отдых - в порт на приемку брезента, а на следующий день - на окраску суриком кормового погреба.

Такая цепь неприятностей, обычная на морской службе, Ваське показалась не случайной.

"Гад Безенцов, - решил он.
– Нарочно делает!"

В погребе приходилось работать скорчившись, и сурик с подволока крупными каплями стекал прямо на голову. Было темно и смертельно душно.

– Гад белоштанный, - бормотал Васька, но не сдавался. Война так война. Помощи просить было не у кого, и от запаха краски кружилась голова, но Васька был спокоен: он знал, что сделает.

Окончив работу, он вылез и осторожно поставил ведро с суриком и кистью прямо у входа в кают-компанию, а затем снова спрятался в свой люк. Был вечер время, когда Безенцов обычно уходил на берег. Васька сидел и ждал. Сердце его билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит прямо в рот. Голова гудела, и тело ныло от неудобного положения.