Самки
Шрифт:
– Эдик?
– Это ты, Маша?!
Да, это была она – самая жизнерадостная и бесшабашная студентка журналистского факультета. Халявщица, прогульщица, отвязная разгильдяйка, умудрявшаяся каким-то непостижимым образом не только вполне успешно переходить с курса на курс, но и печататься в самых престижных и читаемых по тем временам изданиях. Друзей на курсе, да и во всем университете у нее не было – жизнь протекала где-то за его пределами. Но в те редкие моменты, когда Маша Смирнова появлялась на лекциях, семинарах или экзаменах, ее внимания, сочувствия удостаивался любой, кому требовалась помощь или поддержка, если спрашивали
Маша любила жизнь. Ту, что есть сейчас. Она тянулась к будущему. Но была равнодушна к прошлому, ничего в нем не жалела и памяти особой ни о чем не хранила. Поэтому, узнав, что Эдик теперь не журналист-аналитик, а практик нового русского корпоративизма, не заместитель самого главного редактора самого крупного российского издания, а просто Отвертка, и что сама Мария теперь станет еще и Марей – она, в отличие от других старых знакомых Эдика, нисколько не шокировалась.
Важно, что с ней был он. Что они были вместе. «Столько лет… Столько лет… Прости, я сейчас закричу». Она не знала точно, были ли это мысли про себя либо вслух.
– Ты правда дружишь с бандитами? – лишь негромко спросила она, чуть расширив вылупленные глаза.
– Да. Но не надо нас так называть.
– Не буду, – пообещала новонареченная Маря и побежала на кухню, где в проржавевшей кастрюле булькал кипяток для чая.
Эдик остался в углу на лежаке. Его не огорчало отсутствие в единственной комнате кровати, дивана, кресла, стола или хотя бы двух-трех стульев. Он точно знал – скоро все будет иначе. Эта комната преобразится не столько в мебели, сколько в самом главном. В ауре, в токах воздуха, в духе тех, кто здесь живет, в глубинном строе их жизни. Как бывает со всеми, кого захватывает и взметает вправо-вперед-вверх магнетическая мощь коллектива.
Тяжело было от другого – Маша была настолько худа, что приходилось упорно смотреть только на ее поразительное лучистое лицо, с которого все эти часы не сходила улыбка безумного счастья.
– Ангел из дымки туманной… – тихо и безотчетно проговорил он, вытягиваясь на лежаке.
– Чего-чего? – напряглась вбежавшая Маша.
Будь на ее месте кто угодно, Эдик бы промолчал. Но за эти часы он откуда-то узнал: она поймет все.
Ангел из дымки туманной…
– Я за больной.
– За которой?
– Я за детдомовской Анной.
– И что? – Маша заговорщицки нагнулась к Эдику, ловко удерживая чашки.
– Давай никогда не будем тебя Анной называть.
– И давай не будем. Я же Маря!
– Но есть проблема. Ты очень худая Маря.
– Так поправим, милый. Месяц, два – и я превращусь в хомяка!
Она быстро на аккуратно поставила чашки. В руки ей откуда-то залетела синеватая тряпица.
– Тебе должны нравиться женщины в косынках!
– Ага! А еще…
– А еще интересно, когда я без носков! Я ведь уже заметила! Вот так!
Она стянула с себя домашние брюки вместе с носками и кувырнулась на Эдика. Тот неловко подхватил ее, сминая белье на лежаке.
Проснулись одновременно, часа через три, в глухой
тьме, всегда так заряжавшей Эдика.– Маря, ты наша. Ты встаешь на нашу дорогу. Давай решать, как мы будем жить.
«Пусть она решит быть с нами… Упаси меня от стремления направлять дела каждого… Но пусть она так решит!..»
– Я твоя, а не ваша, – закуривая, сказала Маша. – А дорога – значит, дорога.
– Маречка, так у нас не бывает.
– У вас так не бывает? У нас так не бывает… У нас… Ладно. Ваша. Но только потому, что твоя.
– Маря… Не могу объяснить, почему я так думаю… Но… Мы сделаны друг для друга, Маря!..
– Ты не можешь, а я все понимаю. Да. Друг для друга. А если бывает прошлая жизнь, то в ней мы были братом и сестрой. Как-то вдруг это стало ясно. Но и сама не пойму, как так вышло, что узналась только сегодня.
Отвертка молчал. В глубине души он верил в чудеса – не верил только, что чудо придет к нему. И теперь не знал, кого и как за это благодарить.
– А кто вы? – вдруг спросила Маря, весело взглянув в глаза Эдику. – Как вы называетесь?
Он ждал этого вопроса. И ответил. Медленно, но четко:
– Аварийщики.
Маря снова вылупила глазки:
– Ну-у?.. Аварийщики… Даже я слышала. Читала недавно. «Беспредел на дорогах»! – Она на мгновение осеклась, но продолжила в темпе скороговорки: – Однако ведь там…
– Да, – твердо сказал Эдик.
– И то, что пишут?..
– В общем, правда, Маря. Это и есть мое подразделение. Все это делаем мы.
Он напряженно ждал.
– Может быть, – после долгого молчания сказала она, – если дело правильное, оно того стоит. Я к этому пока не привыкла, но верю тебе, что и так надо.
– Верю… Вера… Верность! Вот что главное, Маря. У нас – так.
Они обнялись снова.
– Маря, но почему мы не были так в универе? Не любили друг друга?
– Не знаю, милый. Может, любили уже? Не знали только. Иначе не случилось бы сегодня. Я живу с этого дня потому, что появился ты.
– Может, и я потому, что ты?
– Может.
– Но обидно, что время потеряли. Ты прикинь, сколько бы мы навертели.
– А ты прикинь, сколько теперь навертим!
Эдик поражался себе, насколько ему легко говорить о таком. Как никогда. Нигде. Ни с кем.
– Маря, я тоже твой. Наш – и значит, твой… А у тебя хороший дом…
– Да? Ага!
– Это незасвеченная хаза. Здесь можно кое-что складировать.
– А зачем здесь что-то складировать?
– Надо, Маря. Потом поймешь. Послезавтра с утра я завезу сюда незарегистрированный ствол, два левых автономера… Скоро ты познакомишься с нашими. Предупреждаю: не все тебе сразу понравятся… Ладно, потом я еще расскажу, да, впрочем, сама увидишь… Ты не против?
– Я – за. Потом. А сейчас… – Она сунула руку под укрывавшую Эдика простыню.
– Маречка, через минуту.
Он протянул руку к брошенной на пол рубашке, вытащил из нагрудного кармана пачку купюр, не считая – все равно больше с собой не было, – положил на подоконник.
– Доживешь до завтра?
– Это как проститутке за визит? – хихикнула Маша.
– Ну зачем так? Мы же теперь семья. Ты наша. Ты моя сестра.
– Я твоя…
Через полчаса они молча лежали, крепко вжавшись друг в друга. Еще через десять минут Эдик наконец решился спросить, как дела. Маша очень не хотела рассказывать, но Отвертка очень хотел знать.