Самки
Шрифт:
Талантливый и перспективный программист Саша оказался обычным наркоманом. Когда они поженились, он еще был в так называемой «розовой» стадии, и ему казалось, что он открыл чудесную вещь. Одна доза полностью меняла окружающий мир, все проблемы решались сами собой. Он был лучше всех, и ему было лучше всех. А главное, он был уверен, что полностью контролирует ситуацию: хочет – колется, хочет – нет. Вот пройдет защита, закончатся волнения, предложат работу в Силиконовой долине (в этом у него сомнений не было), тогда сразу и завяжет. Но защита прошла, а колоться хотелось снова и снова, тем более
На все Машины попытки не то что объяснить, чем это может закончиться, а просто поговорить, Саша лишь пожимал плечами: «Ты просто не въезжаешь, я сильнее героина, могу бросить в любой момент». Но после первой попытки бросить, естественно, была ломка, и Саша навсегда забыл о своей «силе».
Ну а дальше – сплошная классика. Сначала возросла доза, потом началась хроническая нехватка денег, поскольку обиженный на весь мир Саша, разумеется, посчитал ниже своего достоинства работать в вычислительном центре и тем более «гнуть спину на малограмотного коммерса», а даже самые большие Машины гонорары за статьи не покрывали увеличивающихся запросов.
Уходить? Даже не попытавшись ему ничем помочь? Не для Маши. Даже если б она не любила его – а она любила – не смогла бы оставить. Даже понимая, что он фактически уже умер. Даже зная, что, оставаясь с ним, она разрушает и свою жизнь, и так уже превратившуюся для нее в нескончаемый и безрезультатный ряд попыток спасти любимого. Или нет: через несколько лет уже не любимого, а совершенно чужого человека, с которым делила только крышу. Ведь для него мир сузился до схемы: «поставиться – найти денег – поставиться». Ему никто не был нужен, он никому не доверял, ради денег готов был обманывать, предавать, убивать. Единственное, чего боялся, – это остаться без дозы. Наркотики называл «хлебом». И если раньше сообщение о смерти знакомого от передозировки вызывало чувство страха, то теперь с завистью говорил: «И где это он такой порох достал? Мне б такого».
И наконец, тоже достал. Вчера.
А потом наступили странные, ни на что не похожие дни и ночи.
Каждый вечер он звонил ей еще из машины и уже через неделю перестал удивляться, увидев на темной клетке настежь распахнутую дверь. Маша в длинной домашней футболке стояла на пороге, освещая лестницу своей лучистой улыбкой. Непослушные русые волосы перевязаны зеленой лентой, руки протянуты вперед.
И каждый вечер Эдик опускался перед ней на ковер. Губы касались ее колен, медленно скользили вниз, к обнаженным стопам. Накрывал голову футболкой, сквозь ткань ощущал ее руки, гладящие нечесаные волосы.
– Маречка, ты не худеешь?
– Ну что ты, милый! Смотри, какой у меня барабанчик, прямо беременная! Во как отожралась!
– Маря, маленькая-худенькая…
Он не узнавал себя здесь, и даже боялся этого состояния, но его безумно тянуло к таким первым минутам, когда приходилось закрывать глаза, чтобы не огорчать ее своими непросохшими ресницами. Как только он ее видел наедине, как-то заостряло, стачивало внутри.
И не хотелось подниматься с колен – в полный рост Маша была ему едва по плечо.
– Ты как себя чувствуешь, милая?
– Хорошо! Ну пожалуйста, хватит, знаешь ведь – не могу я про эту хренотень. Дай я лучше к тебе приклеюсь!
Маша броском опускалась вниз, сдергивала футболку, крепко обнимала… Не было еще случая, чтобы они с самого начала дотянули хотя бы до лежака в комнате. Ковер в прихожей стал для них поляной первой любви. «Ой, дверь не закрыли!» – всегда вскрикивала Маша минут через десять.
Через час они, наконец, добирались до дивана. Отвертка, прикрыв глаза, лежал под покрывалом.
Маша, быстро собрав с ковра в прихожей и повесив в шкаф его «черную форму ада», уже ныряла в душ и садилась рядом, закутанная в огромный пушистый халат. Одной рукой она поглаживала его по лбу, другой аккуратно расчесывала его вконец спутавшиеся на ковре волосы. И начинала рассказывать о своих обыденных дневных приключениях – о ссоре с выпускающим редактором, о новой выставке, о поездке к коннозаводчику… Ее удивительный голос, вообще-то детский, но чуть хрипловатый от курева, журчал как тихая, но веселая мелодия из старой кинокомедии.– …А потом показал совсем маленького жеребенка. Он всего несколько дней назад родился. В общем, статейка выйдет вполне сносная, особенно если фотки получились…
– Маречка, любимая, – стряхивая сон, проговорил Эдик. – Так тебе еще работать?
– Так готово почти. Вот тебя уложу, сяду опять, посижу часок и закончу.
– Ты же опять не выспишься.
– Ну и что? Я ведь двужильная. А за час-полтора закончу. Главное – тебе выспаться!
Так не бывает, в который раз подумал Эдик. Это сказка, сон. Не мог он такого заслужить ничем в своей сумбурной жизни.
– Маречка, не уходи.
– А я не уйду никуда. Ты давай спи. Я закончу, и к тебе. Вместе будем до самого завтра. Ну, до утра то есть. Тебе не рано вставать?
– Маря, ложись ты, пожалуйста. Давай я за тебя напишу, все ж – профи. И вообще, какого черта ты там работаешь, можно подумать, я не могу тебя…
– Милый, не занудствуй.
Она снова целовала Эдика в лоб, тянулась к выключателю и усаживалась за компьютер. И так каждый день. И это был не сон.
21 августа 2007 года
Эдик Самарин – Отвертка
Отвертка закончил ворковать с Машей и вернулся назад.
Спасибо, Маря, что дала передышку от общения с этим фанатиком коллективизма, устало подумал Ученый. А вслух сказал, не давая начать прерванный разговор:
– Эдик, главное, что вся кадка – ты, я, Беседа и Колокольчик. Только между своими. Это – наглухо, и не обсуждается.
Отвертка вскинул на Ученого обжигающе-острый взгляд:
– Босс должен знать. Все. Да он по-любому узнает.
Михаил стиснул зубы, но Эдик, как обычно, не дал договорить:
– Но узнает – после. Я должен буду отчитаться. А это можно сделать уже по результату. Так даже логичнее. Короче, когда приехать? И куда? А звонить надо? Или сразу? Подожди, так брать мне парней?
– Не брать, – ответил Михаил, откидываясь на мягкую спинку кожаного кресла. – До завтра. Кажись, тебя Перстень зовет.
21 августа 2001 года
Михаил Волков – Перстень
Перстень мельком глянул на часы. Половина двенадцатого. Хорошее, детское время, есть шанс отоспаться.
– Завтра будете в семь тридцать, – сказал Перстень водителю и охраннику. – Счастливо!
– Может, подняться? – спросил телохранитель.
– Езжайте, – отмахнулся Волков и быстрым шагом направился к двери подъезда. Ему почему-то захотелось пройтись в одиночестве.
Престарелый консьерж уныло клевал носом над вчерашней газетой. Услышав шаги – видно спал чутко, – медленно приоткрыл один глаз, узнал, встряхнул плешивой головой и подобострастно ухмыльнулся:
– Доброго здоровьичка, Михаил Николаевич!
Перстень кивнул и мимо лифта двинулся по лестнице. Эта привычка подниматься на шестой этаж пешком сложилась у него около двух лет назад, когда из-за неработающего лифта он вынужден был несколько раз подниматься наверх и с удивлением обнаружил легкую одышку. Тренировка не помешает, решил он и с тех пор отказался от одного из благ цивилизации. Как он надеялся, надолго.