Самскард

Ачария вперил гневный взгляд в Наранаппу. Простой отступник пал бы ниц и извивался в ужасе под этим взглядом. Две покаянные слезинки, и больше ничего не нужно; он бы, как брата, заключил отступника в объятия -- Ачария желал этого всем существом, он старался заглянуть в самую душу Наранаппы.

Наранаппа повесил голову; казалось, будто хищная птица святости и впрямь упала на него с небес и ухватила его когтями; будто он чувствует себя ничтожным червяком; будто внезапно распахнулась дверь во мрак его души и свет истины слепит его.

Но Наранаппа отвел руку от лица, отбросил на циновку тряпицу, в которую уткнулся было, и выкрикнул со смехом:

– - Чандри! Где бутылка? Сам Ачария явился! Поднесем Ачарии нашей святой воды!

– - Закрой рот!

Пранешачарию затрясло от ярости--Наранаппа не дался ему в руки, увернулся, и Пранешачария чувствовал себя как человек, который, спускаясь с лестницы, промахнул ступеньку.

– - Ого! Ачария тоже умеет сердиться! А я думал, только обыкновенные люди, как мы, поддаются страстям и гневу. Хотя не зря же говорится: кто подавляет в себе страсти, у того злоба до самого носа достает! Дурваса, Парашара, Бхригу, Брихаспати, Кашьяпа--все великие мудрецы были людьми горячими. Чандри, бутылка где, я тебя спрашиваю? Так верно говорю или нет, Ачария? Великие мудрецы--святые люди, примеру которых нам должно стремиться следовать. Блудливая была компания! Как этого звали, который прямо в лодке повалил рыбачку, когда она его через реку перевозила, и, чтоб от нее рыбой не перло, даровал ее телу вечное благоухание, а? Умели жить! А теперь? Что сталось с жалкими брахминами, потомками таких мужей!

– - Закрой рот, Наранаппа!

Озлившись на медлительность Чандри, Наранаппа сам шумно затопал наверх за бутылкой, возвратился и наполнил стакан. Чандри, выскочив из кухни, пыталась удержать его. Но Наранаппа ее оттолкнул.

Пранешачария закрыл глаза. Опять ничего не вышло. Нужно было уходить.

– - Постой, не уходи, Ачария!--потребовал Наранаппа.

Пранешачария остановился: если сейчас уйти, Наранаппа решит, что он струсил.

Его мутило от запаха спиртного.

– - Слушай меня,--властно сказал Наранаппа. Он глотнул из стакана и со смехом замотал головой.-- Посмотрим, кто победит: ты или я. Я ненавижу брахминство и изведу вас, не сомневайся. Беда в том, что здесь и воевать-то не с кем, один ты здесь настоящий. Гаруда, Лакшман, Дургабхатта--да какие они брахмины! Был бы я, как раньше, брахмином, Гаруда бы меня на завтрак скушал и святой водичкой запил бы. А Лакшман так деньги любит, что медяк с кучи дерьма языком слизнет. Этот бы мне свою очередную дряблую свояченицу в жены подсунул, чтоб наследство после меня получить. А я бы ходил с длинным клоком на макушке--как положено, а как же?--рожу пеплом бы натирал и сидел бы у тебя на веранде, слушал бы святые байки.

Наранаппа сделал еще глоток и рыгнул. Чандри, затаившись в сторонке, испуганно следила за всем происходящим. Она умоляюще сложила руки и взглядом показала, что Ачарии лучше уйти.

Пранешачария повернулся к выходу--что с пьяным разговаривать?

– - Стой, Ачария, слушай меня! Откуда такое высокомерие, почему вся аграхара должна всегда одного тебя слушать? Послушай разок, что я тебе скажу. Я тоже знаю святые байки, вот слушай: жил да был в одной аграхаре один ужасно святой Ачария. Жена его вечно болела, и он не знал, что это такое -- спать с женщиной. Зато слава об учености его всю страну осияла. Другие брахмины из этой аграхары погрязли в мерзости, прямо-таки купались во всем, что оскверняет брахминскую душу: в чревоугодии, корыстолюбии, в безграничной любви к золоту. Но неслыханные добродетели Ачарии покрывали их мерзости, поэтому они спокойно пакостили дальше. Ачария все укреплялся в добродетели, а аграхара--в скверне. Пока в один прекрасный день не приключилась странная вещь. Ты меня слушаешь, достопочтенный Ачария? В моем рассказе есть урок: всякий поступок имеет своим последствием не желаемое, а обратное тому, чего хотелось достичь. Выслушай историю, Ачария, и тебе будет что рассказывать твоим брахминам.

Так что же приключилось? Жил в той же аграхаре молодой здоровый парень. Ни разу он не переспал толком со своей законной супругой, потому что она не желала спать с ним--ей мамаша ее не велела. Молодой брахмин исправно приходил по вечерам к дому этого Ачарии и слушал святые легенды -- ни одного вечера не пропускал. Были у него на то причины. Верно, Ачарии был неизвестен вкус любви, и жизни он не знал, зато в знании любовной поэзии ему не было равных. Как-то раз Ачария у-ж очень подробно описывал прекрасную Шакунталу из пьесы Калидасы. Он говорил, а парень слушал. Молодому брахмину уже вконец опротивела его жена, дура жаловалась своей матери, что муж пытался ущипнуть ее в постели. Описания Ачарии огнем жгли тело молодого человека, он прямо-таки чувствовал женскую плоть--ты понимаешь, о чем я говорю, Ачария? Огонь так палил, что молодой брахмин не смог совладать с собой-- сорвался с веранды и помчался сам не зная куда. Ему хотелось одного--остудить этот жар в холодной речной воде. На его счастье, в реке под лунным светом купалась неприкасаемая девушка. Опять-таки на его счастье, на ней было мало что надето, и луна освещала все те выпуклости, которых так жаждал бедняга. Красотка была соблазнительна, не хуже той рыбачки, которая святого распалила. Молодой брахмин возьми и вообрази себе, что она и есть Шакунтала, которую живописал Ачария. Благочестивый юноша тут же с ней и совокупился --одна луна видела. Теперь разъясни мне, достопочтеннейший Ачария, не сам ли добродетельный ученый подорвал брахминские устои аграхары? Он это сделал или не он? Вот почему старики всегда внушали, читай Веды, читай Пураны, но старайся не вникать. Достопочтеннейший Ачария, ты в самом Бенаресе учился, ответь на мой вопрос: кто подорвал устои нравственности в благочестивой аграхаре?

Пранешачария оцепенел в безмолвии.

Он молча слушал Наранаппу, и его душу охватывало сомнение: что это, пьяная болтовня или действительно он сам и был причиной, породившей порок?

– - Порок красноречив,--сказал он со вздохом,-- добродетель безмолвна. Пусть будет бог милосерд к тебе -- вот все, что я могу сказать.

– - Ты прочитал все Пураны, все описания любовной страсти, а проповедуешь воздержание. А в моих словах нет потайного смысла. Когда я говорю: "Спи с женщиной", это значит: спи с женщиной. "Ешь рыбу" означает: ешь рыбу. Можно я дам совет вам, брахминам, Ачария? Соберите ваших иссохших жен и утопите их в реке. Живите, как жили ваши святые,--со здоровыми красивыми рыбачками, пускай они вам варят рыбу, а потом спят с вами в обнимку. И если, проснувшись, вы не познаете бога -- не Наранаппа мое имя.

Он подмигнул Ачарии, допил, что оставалось в стакаие, и громко, с наслаждением рыгнул.

Больней всего задели Ачарию издевки над его женой, калекой. Он отчитал Наранаппу, назвал его низкорожденным негодяем и ушел.

В тот вечер, готовясь к молитвам, он никак не мог "утишить волны мысли".

Что же это?--спрашивал он себя в недоумении и тоске.

С того дня Ачария перестал повествовать по вечерам истории о любовных похождениях богов и святых и перешел на рассказы о нравственном совершенствовании. И что же? Он почувствовал, как меркнет, как гаснет и его интерес к Пуранам. Перестали ходить на веранду молодые брахмины, которые раньше радовали его сердце горящими глазами и прерывающимся дыханием. Теперь Ачарию больше слушали женщины, желающие приобрести заслугу для следующей жизни, посреди повествования они начинали скрывать зевки бормотанием имени бога; слушали старики, то задремывая, то пробуждаясь...

Пранешачария все перебирал пальмовые листья старых рукописей, когда в соседней комнате застонала жена. Он вспомнил, что не дал ей вовремя лекарство. Налил отвар в чашечку и, поддерживая голову жены у своей груди, осторожно поднес лекарство к ее рту.

– - А теперь поспи,--посоветовал он.

Пранешачария вернулся к чтению, упрямо бормоча себе под нос:

– - Как может быть, чтобы в Книгах не нашлось ответа?

И снова принялся искать.

IV

Брахмины возвращались из Париджатапуры, со стоном выдыхая имя бога: "Харе... Харе... Харе..."

Голодные, плелись они по жаре, мечтая о послеполуденном отдыхе. Но жены, особенно жена Гаруды с женой Лакшмана, ждали их на суд.

В аграхаре разное болтали о том, почему убежал из дому и ушел в армию Шьям -- единственный сын и наследник Гаруды. Недруги Гаруды утверждали, что сын не вынес побоев отца, недруги Наранаппы не сомневались, что это он подговорил дурачка. Лакшман, тот вообще считал, что против Гаруды обратилось колдовство, к которому тот когда-то прибег, чтоб извести отца Наранаппы. А иначе с чего было Шьяму сбиться с пути и удрать из дому, когда его сам Пранешачария пестовал? Известно ведь: кто ввяжется в колдовство, уподобит себя демону Бхашмасуре. Бог Шива даровал демону свойство испепелять всякого, чью голову он накроет своей ладонью. Обнаглевший демон попытался самого Шиву обратить в пепел. Тогда боги наказали Бхашмасуру, подстроили так, что он простер ладонь над собственной же головой -- и рассыпался прахом. Всякий знает, чем кончаются такие дела.

Анасуйя, жена Лакшмана, ненавидя Наранаппу за то, что он опозорил семью ее матери, винила во всем Гаруду: не обратился бы Гаруда к колдовству, так Наранаппа, сын достойных родителей, никогда не преступил бы кастовые запреты.

Ситадеви, жена Гаруды, не ела, не пила, чахла на глазах, после того как мерзавец Наранаппа сманил ее сына из дому. Три месяца проплакала она, день и ночь ожидая возвращения сына, а потом пришло письмо от Шьяма--он в Пуне, служит в армии. Поставил подпись на государственной бумаге, так что теперь его не отпустят, разве только если за него внесут шесть сотен рупий неустойки.

Ситадеви прямо на улице набросилась на Наранаппу, бранилась и рыдала, волосы рвала на себе. Письмо сыну продиктовала: "Мяса не касайся, омовения совершай и не пропускай вечерние молитвы". Ситадеви постилась по пятницам, чтоб чистота и добро вошли в сердце ее сына.

Гаруда ярился, как разгневанный Дурваса, метался, будто его красные муравьи заели, и вопил на всю аграхару:

– - Нет у меня сына! Умер! Больше его нет! Пусть только попробует домой сунуться, я ему голову проломлю!