Самскард

V

Вечером предшествовавшего дня Шрипати ходил в Шринали смотреть "Женитьбу Джамбавати", которую играли актеры из Келура. _ Шрипати ничего не знал о возвращении Наранаппы из Шивамоги, не знал о его болезни и смерти. Если бы знал, он был бы убит горем -- Наранаппа был его единственным другом во всей аграхаре, да и эту дружбу приходилось хранить в тайне.

Но Шрипати ничего не знал. Он уже неделю не был дома--свел знакомство с актером из Келура, который выступал рассказчиком во время представлений. Шрипати был с ним неразлучен. Он проводил с актерами все время, ел вместе с ними, не пропускал ни единого представления, ложился спать под утро, а днем отсыпался или мотался по окрестным деревням, договаривался о представлениях. Это была неделя счастья--новые знакомства, увлекательные беседы, наполненная жизнь.

Сейчас он шел в аграхару, посвечивая себе карманным фонариком, и громко распевал в страшноватой темноте леса. Давно не стриженные волосы Шрипати были зачесаны назад, он не стригся, потому что его новый приятель посоветовал отращивать волосы, пообещав ему женскую роль в новом представлении. Не напрасно давал ему Пранешачария уроки элоквенции - актер восхищался прекрасным голосом Шрипати и четкостью его выговора. Занятия с Ачарией обогатили Шрипати достаточным знанием санскрита и старинных эпических сказаний, так что он мог свободно играть в классических пьесах. Получить бы только роль, и он избавится навеки от тягучего брахминского житья, от вечных похоронных угощений и поминального риса, от выклянчивания подношений.

Надежды наполняли Шрипати ликованием и теснили страхи перед ночным лесом. К тому же он выпил пальмового вина, которое сразу стало забирать его, а пение заглушало пугающее лесное безмолвие. Пара бутылок "тодди", фонарик, который, к изумлению деревенских жителей, вспыхивал ярчайшим светом от легкого нажатия на кнопку,--какие духи, какие призраки посмеют напасть на путника, вооружившегося так?

Шрипати приближался к Дурвасапуре, и тело его горячилось от предвкушаемого наслаждения. Пускай жена строит из себя невесть что--ему-то что? У него есть Белли. Белли из неприкасаемых; какая разница? Как Наранаппа говорит, что богиня, что наголо обритая идова--какая разница? А Белли... Кто из брахминских девиц--чахлых, безгрудых, изо рта чечевицей несет -- может сравниться с Белли! У Белли такие округлые бедра, и, когда она с ним, такая горячая, страстная, извивается как змея. Она, наверно, нагрела воду в глиняном горшке перед своей хижиной, старательно вымылась с головы до ног, глотнула "тодди" из отцовской бутылки и теперь ждет--горячая, готовая, как разогретый тамбурин. Белли не очень черная, но и не светлая, у нее кожа цвета земли, плодородной земли, облитой ранним солнцем и ждущей семени. Шрипати так хорошо представил себе Белли, что даже остановился. Он несколько раз с удовольствием нажал кнопку, включая и выключая фонарик, повернулся кругом, освещая лес, попробовал протанцевать, как актеры, игравшие демонов, низко приседая, как они, но ушиб коленку и распрямился.

Лес был пуст, только птицы, разбуженные светом, хлопали крыльями, устраиваясь поудобней. Шрипати еще больше опьянел. Он крикнул, спугивая птиц. Как настоящий актер, стал он одно за другим разыгрывать десять состояний души, которые искусство должно вызывать в зрителе: ярость, отвращение, ужас, нежность, любовь и прочее.

Шрипати воображал себя в разных ролях. Вот он играет богиню Лакшми; рано утром она пробуждает нежной песней бога Вишну, спящего в кольцах огромного змея:

О, пробудись, Нараяна.

Проснись, мой повелитель.

Уж утро засияло...

Глаза Шрипати пощипывало от нежных слез. А вот приближается божественная птица Гаруда, на которой летает Вишну, и тоже призывает бога пробудиться:

Нараяня, проснись, проснись...

Появляется мудрец Нарада, перебирая струны, он поет:

Пора вставать, о повелитель Лакшми. '

Ему отвечает хор птиц, зверей и небожителей:

Уже сияет утро...

Шрипати перешел на танец, стараясь подобрать дхоти на манер женского сари. Голову он кокетливо склонил набок. Отличная штука пальмовое вино! Прямо ударяет в голову! Можно заглянуть к Наранаппе и еще с ним выпить. Шрипати стал вспоминать, в каких пьесах есть хорошие женские роли... Во всех, и что ни пьеса, то святой, который поддается женским чарам. Сколько есть прекрасных женских ролей! Менака-соблазнительница, которая помешала покаянию святого Вишвамитры. Вот, наверно, хороша была! Может быть, даже лучше Чандри. Как это никто не разглядел Белли, глаз на нее не положил; она повсюду ходит оборванкой, собирает навоз. Кто на нее смотрит? А с другой стороны, кто здесь мог разглядеть ее красоту, если брахминский глаз ничего, кроме даровой еды, не видит!

Пранешачария, когда описывает женские чары, вдалбливает им, как малым детям: "Святой был потрясен красотой богини зари, и бог вложил в его уста слова: взошла, как бедра расцветшей женщины, свежей после месячного очищения... Какая смелость воображения, какая красота слога, вслушайтесь!" Но для отупелых брахминов это был просто набор санскритских слов, которые можно ввернуть в проповедь при удобном случае. А Нагаппа из Кундапуры, актер, играющий королей,-- с какой силой и страстью умеет он произносить такие слова! Как он говорит: "Гудением пчел, благоуханием жасмина полон этот сад... О кто же ты, красавица, гуляющая в одиночестве, со взором, долу опущенным? Ты точно тайною печалью тяготишься, о кто же ты?"

Шрипати шагал, улыбаясь во тьме.

Только два человека во всей аграхаре понимают, что такое красота: Наранаппа и Чандри. Чандри сама так прекрасна, ее не с кем сравнить. Пусть кто-нибудь найдет вторую такую красавицу хоть за сто миль, и я скажу, что он мужчина. Дургабхатта знает в этом толк, но он до того труслив, что может только решиться смазливую мусорщицу полапать. Конечно, настоящий ценитель красоты-- это Пранешачария, вот он действительно один на миллион. Когда он читает по вечерам Пураны или разъясняет смысл отдельных стихов, самый лучший актер может умереть от зависти к изяществу его речи и звучности голоса. Пранешачария прекрасно говорит и сам бывает так красив в эти минуты. Ему все идет: и длинная прядь волос на макушке, и кастовый знак на лбу--кружок и черточка. Никто не может так элегантно набросить на себя золототканый шарф, как он. Говорят, у него их пятнадцать штук, преподнесенных в награду за победы в ученых спорах с самыми искушенными пандитами Южной Индии. Но сам он никогда не выставляет свою ученость напоказ. Бедняга, жена у него калека, у них не может быть детей. Пранешачария с такой любовью описывает героинь Калидасы--что же он сам-то чувствует при этом? Сам-то он знает, что такое желание? Ведь Шрипати в первый раз приник к Белли на берегу реки, когда он наслушался стихов Ачарии, и в нем вся кровь вскипела. Белли шла с кувшином воды на голове, ее отрепья распахнулись, и в лунном свете упруго подрагивали груди цвета земли. Белли показалась ему Шакунталой, и плоть Шрипати отозвалась на поэзию Ачарии.

Шрипати свернул на тропинку, сокращавшую путь, и вышел прямо к хижинам неприкасаемых под склоном холма. В безлунной ночи пылал огонь--горела одна из хижин. Огонь освещал движения чернильно-черных фигур. Шрипати остановился поодаль, прислушался. Все было тихо, никто не причитал и не старался потушить пожар. Шрипати скрылся за толстым стволом и в недоумении смотрел, что происходит. Бамбуковые подпорки, крытые циновками и пальмовыми листьями, ярко пылали в безветренной духоте летней ночи и очень скоро сгорели дотла. Черные фигуры разбрелись, все успокоилось. Шрипати подкрался поближе к жилищу Белли и негромко хлопнул в ладоши. Белли вышла в одной набедренной повязке, с голой грудью, с распущенными свежевымытыми волосами, закрывавшими лицо и плечи, и скользнула в кусты. Шрипати огляделся по сторонам, убедился, что поблизости нет никого, и пробрался к Белли. Он пощелкал кнопкой фонарика и обнял Белли.

– - Нет, пожалуйста, нет. Сегодня не надо.

Белли никогда раньше так не говорила, и Шрипати изумился, но молча сдернул с нее набедренную повязку.

– - Не знаю, что это: Пелла и его женщина умерли. Их, может, злые духи извели, а может, что другое...

Шрипати не вслушивался в слова Белли. Она была голая, и он потянул ее на землю.

– - Оба умерли, так и не открыли глаз. Какая-то лихорадка. Мы все испугались, оставили их в хижине и подожгли ее.

Шрипати сгорал от нетерпения. Белли что-то там болтала, она была не с ним. Он шел к ней с таким желанием, а она вздумала рассказывать про покойников, про лихорадку. Раньше она молчала в эти минуты, трепетала, как налитой колос под хлещущим дождем.

Потом Белли затянула узлом свою набедренную повязку и опять заговорила:

– - Я хочу тебе рассказать. Я такого никогда еще не видела. С чего это мышам и крысам бегать по нашим хижинам? У нас не бывает еды. Это же не брахминские дома. Крысы являются, как родственники в гости. Ужас! Падают с крыш, кружатся, кружатся на месте и подыхают. А другие мчатся в лес, прямо как люди от пожара. Я никогда такого не видела. Наши говорят, нужно привести колдуна, который с духами якшается, чтоб духов спросил. С чего это крысы прибегают к неприкасаемым и подыхают? Раз--и сдохла! Раз--и нет! Будто сучок сломали... Духи должны знать...

Шрипати расправил дхоти, надел рубашку, достал из кармашка гребенку, причесался и зашагал домой, светя себе фонариком. Спать с Белли хорошо, а говорить с ней не о чем. Как раскроет рот, так сразу злые духи, демоны, колдуны.

Скорее к Нараналпе. Шрипати подобрал дхоти до колен и побежал вниз по склону. Хотелось пить. Попьет воды у Наранаппы, заночует у него, а утром отправится в Париджатапуру к Нагарадже. Перед домом Наранаппы Шрипати перевел дух. Легонько толкнул дверь. Она открылась. "Не спит еще",--обрадовался Шрипати и весело защелкал фонариком.