Сантрелья

Падре Эстебан как-то подозрительно насторожился, внимательно прислушиваясь к моим словам. Дон Ордоньо поднялся мне навстречу, но я не дала ему возразить и продолжила:

— Дон Ордоньо, я очень благодарна вам за теплый прием в первые дни моего пребывания в вашем доме. Это помогло мне в очень трудную минуту. Поверьте, немыслимо тяжело осознать, что ты находишься не только не дома, и даже не за тысячу миль от дома, а за тысячу лет. Это непросто принять, еще страшней понять то, что с этим надо примириться. Так вот вся ваша семья мне очень помогла. Я не смею осуждать вас за то, что вы все же не поверили мне. Но я прошу не унижать меня больше побоями. А так как попасть обратно в свое время я теперь вряд ли сумею, а жить в вашем для меня невыносимо, не лучше ли сразу со всем покончить и просто убить меня?

Молодой хозяин грубо и больно вцепился в мой локоть и рывком посадил меня на стул, прошипев:

— Молчи!

— Нет, не буду, — и я снова с усилием поднялась, превозмогая боль. — Я прошу вас убить меня, но я умоляю вас не трогать моего брата, ибо он имеет очень важную миссию перед Господом и, боюсь, что вы навлечете на себя гнев Божий.

— Молчи, девчонка! — рявкнул святой отец с досадой. — Что ты понимаешь в гневе Господнем?

— Не волнуйся, Элена, — пророкотал хозяин, — мы решим твою судьбу и очень скоро. И очень скоро ты за свои деяния будешь держать ответ перед Всевышним, и брат твой тоже сможет там же выполнить свою миссию перед Господом, как ты совершенно верно отметила.

И он зычно расхохотался, вероятно, сочтя свой каламбур чрезвычайно смешным.

— И все же, — прервал его веселье падре Эстебан, — что молола здесь эта девчонка?

— Я как-нибудь за кубком доброго вина, поведаю вам, дорогой мой падре, тот бред, который она несла. И мы вместе позабавимся и помянем ее грешную душу. Ха-ха-ха!

В эту же минуту в зал вошел Святогор и торопливо приблизился к дону Ордоньо.

— Ваша милость, — возбужденно заговорил он. — У падре Ансельмо вновь случилось видение. Он настаивает на том, чтобы сегодня же я отправился в Кордову за святыней. По его словам, промедление чревато необратимыми последствиями, причем под угрозой окажется не только сама святыня, но и судьба вашего замка.

— И что же? — удивился владелец замка.

— Дон Ордоньо, я жду вашего приказания. Я же не властен принимать решения такого рода, — с некоторым укором произнес Святогор.

— Разве ты сам не знаешь, как тебе надлежит поступить? — Мне показалось, что хозяин тянул время, еще не определив для себя, насколько можно доверять бредовым видениям раненого священника.

И тогда падре Эстебан пришел ему на помощь, ласково сказав:

— Конечно, Сакромонт, что же ты растерялся? Разве ты не понимаешь, что тебе надлежит непременно и немедленно исполнить это поручение?

И дон Ордоньо теперь не сомневался, что церковь в лице падре Эстебана серьезно относилась к словам больного старика, и приказал:

— Действуй!

Святогор поклонился. Внезапно взгляд его обратился на меня. Удивленно подняв брови, он решительно приблизился:

— Что с тобой, Элена?

— Ничего страшного, — прошептала я. А мне так хотелось крикнуть: "Святогор, спаси меня, я погибаю!"

Но он и так прочел этот крик в моих глазах и резко повернулся к хозяину:

— Дон Ордоньо, вид этой девушки внушает мне тревогу. Что с ней произошло?

— Она поправится, Сакромонт, — перебил его сеньор. — А у тебя еще много дел и слишком мало времени. Ступай!

— Но позвольте мне хотя бы навестить ее в тюрьме перед отъездом, обработать ее ссадины и проститься с ней?

— Пожалуй, тебе действительно стоит проститься с ней, — ответил дон Ордоньо, подчеркнув слово "проститься".

Святогор поклонился, шепнул мне: "Я навещу тебя" и вышел.

— Отведи ее в казематы, сын, — как-то устало бросил владелец замка. — А когда Сакромонт отбудет, вернем в темницу и ее братца. Мне все теперь с ними ясно. Они совсем заврались. Завтра же покончим с ними.

Слова моего некогда гостеприимного хозяина не тронули меня, ибо нельзя задеть человека, лишившегося души. Я не видела жизни без Коли, я не представляла уже себе жизни без Святогора, а родителей, веселых друзей, родных людей я уже безвозвратно лишилась; и привычные будни, московская суета, любимая работа, интересные книги ушли в далекое прошлое, оставшееся в будущем. Так чем теперь меня можно напугать? Смертью? А разве я все еще жива?

Однако я ощутила тепло слегка сжавшей мне плечо руки дона Альфонсо, пытавшегося выразить свое сочувствие, и немного оттаяла. Но от этого мне сделалось больнее, и особенно саднила мысль о расставании со Святогором. Дон Альфонсо бережно вывел меня из зала и всю дорогу аккуратно поддерживал. На лестнице он шепнул мне:

— Я тебе верю. Ты не такая, как мы.

В подземелье он сдал меня надзирателю, и я вновь очутилась в грязной, густо населенной насекомыми, вонючей клетке, тщательно прикованная к стене. Когда надзиратель оставил меня, камера погрузилась во мрак. Однако он казался ослепительно ярким светом по сравнению с мраком, в который низверглась моя душа.

Глава тридцать первая В ПРЕДДВЕРИИ ВЕЧНОСТИ И брезжит надежда, да время не ждет: Добро за горами, а смерть — у ворот… Луис де Гонгора(1561–1627) /испанский поэт/

Не прошло и суток с начала моего заточения, а я уже понимала всех узников, известных мне из мировой истории и литературы. За несколько часов я столько раз испытала смену настроения, словно провела здесь, по меньшей мере, месяц. Я брала себя в руки и, деловито начертив на стене две палочки, считая и вчерашний вечер за день, — ведь в тюрьме день идет за два, — представляла, как я годами, не теряя надежды, подобно графу Монте-Кристо, разрабатываю и готовлю свой побег. Вопрос только, куда бежать? Тогда я в отчаянии стала думать, что необходимо изыскать способ покончить с собой. Но, честно говоря, себя было жаль, да и недостойно как-то. И, наконец, я твердо осознала, что долго я не протяну, потому как очень скоро сойду с ума.

Однако, немного успокоившись, я вдруг ощутила склонность к философствованию и самозабвенно предалась этому занятию. Теперь я знала, почему именно в казематах многие великие писатели и мыслители рождали свои самые значительные произведения. Мне пришла мысль о сочинении трактата по психологии средневекового человека, о влиянии уровня жизни и цивилизации на психологию людей и так далее и тому подобное. Но я, наверное, могла бы остаться верна и исторической науке и сочинить какой-нибудь научно-исторический труд вроде — "Одиннадцатый век: взгляд изнутри". Да, многое мне было бы под силу, если бы я располагала большим временем, и мое пребывание в темнице не ограничивалось угрозой завтрашней гибели. Тут уж не до философской или исторической науки. Пора подумать о душе, подготовиться к переходу в иной мир.

Но душа моя с нетерпением ждала появления доктора и надеялась на чудесное избавление: "Где ты, Святогор?" Постепенно он заполонил все мои мысли. Я вспоминала первые минуты знакомства, мои попытки побега, мое пребывание рядом с ним, наши беседы. Да, он понравился мне сразу, этот обворожительный "араб".

Размышления мои прервал звук отпираемой двери, и в камеру шагнула Беренгария.

— Я пришла навестить узников и угостить их фруктами, — решительно заявила она, вероятно, опасаясь, что я неправильно истолкую ее приход.