Сантрелья

Я вежливо поздоровалась. Я не собиралась ни упрекать ее, ни обвинять, чего она, по-видимому, ожидала. Я не испытывала ни обиды, ни злости по отношению к ней, понимая, что она, как умела, защищала свое чувство и своего любимого. И я решила вести себя в соответствии со своим положением и, не кривляясь, со словами благодарности приняла протянутый мне апельсин. Беренгария уже собралась покинуть мой мрачный приют, но вдруг резко обернулась.

— Элена! То, что ты говорила сегодня утром, правда? Ты действительно из будущего? — не смогла совладать с любопытством девушка.

— Да.

— А какое оно? — оживилась девушка.

— Что? — не поняла я.

— Будущее. Как вы там живете?

— Так сразу не ответишь. У нас вся жизнь устроена по-другому. Но вряд ли я сумею это тебе объяснить, — сказала я. — Впрочем, например, то, что вы называете колдовскими предметами, мы используем в повседневной жизни.

— А где лучше: здесь или у вас? — задала она наивнейший вопрос.

Я даже улыбнулась и попыталась пошутить:

— Там хорошо, где нас нет.

— И все же?

— Это ты спрашиваешь меня? — удивилась я. — Там я не сидела в грязной темной каморке. Там меня не били, не пытали, там мне верили. Там моя жизнь: дом, родители, друзья, работа. А здесь…, — и я горестно усмехнулась.

— Тебе у нас не нравится? — еще более наивно спросила девушка.

Этакая непосредственность начинала раздражать.

— Здесь? — и я окинула взором камеру. — Здесь — нет!

Она смутилась. Повисла пауза. Но девушка не уходила. Казалось, ее что-то мучило, может быть, даже раскаяние в содеянном. Она долго боролась с собой, а потом выпалила, сжигая мосты:

— Если даже отец не казнит тебя, я не отдам тебе Сакромонта. Так и знай. — Она помолчала. — Но мне жаль тебя. И я помню, как хорошо нам было вместе.

Я не нашлась, что ответить, лишь пожала плечами.

— Мне пора, — буркнула она и оставила меня одну.

Я вновь погрузилась в воспоминания и размышления. Посещение девушки, наивной и примитивной в своих желаниях, лишь подбросило материал для мыслительной деятельности. Через некоторое время на меня навалилась страшная усталость, видимо, сказывались побои, и я погрузилась в сон, зажав в руке апельсин, будто в нем одном заключалась моя надежда на спасение.

Легкое, осторожное прикосновение вырвало меня из забытья. Кто-то склонялся надо мной, и хотя темнота позволяла различить лишь силуэт, я точно знала, что дождалась, наконец, Святогора. Запах благовоний, исходивший от него, придал мне мужества, и безудержная, необъяснимая радость заполнила все мое существо.

— Святогор! — невольно воскликнула я, забыв об осторожности.

— Тише, родная моя, здесь стены очень чуткие, слышат лучше людей, видят лучше кошек в ночи, — чуть слышно прошептал он. — Я же здесь в качестве врача.

Он поставил подсвечник на пол и, прежде всего, дал мне выпить какую-то горькую жидкость, сказав, что она придаст мне сил. Он бережно смазал мои ссадины и кровоподтеки. Прикосновения его даже в самых болезненных местах, казалось, сами по себе обладали целительными свойствами. И я почувствовала себя гораздо менее разбитой. Он тихим шепотом произнес:

— Я не уеду, пока не отправлю вас с Николасом домой. Верь мне, я предприму все возможное и невозможное, но вызволю тебя отсюда.

Я благодарно сжала его руку, но одна моя рука все еще держала апельсин и, резко отбросив его на солому, я вцепилась в Святогора обеими руками не то выражая признательность, не то не желая отпускать его от себя. Он наклонился и поцеловал меня в губы.

— Если бы хоть одна живая душа могла мне помочь, все могло бы быть намного проще, — задумчиво проговорил он. — Но ничего. Я справлюсь.

— Альфонсо, — неожиданно для себя прошептала я. — Я думаю, ему можно довериться.

— Пожалуй. Мне пора. Не грусти. — Святогор поднялся, крепко сжал мою руку и добавил: — Я люблю тебя, Елена.

Когда он ушел, я поняла, что положение мое стало еще невыносимее. Безысходность притупляла чувства, лишала надежды и настраивала на философский лад. Ожидание же сделало меня беспокойной. Я не находила себе места, и ужасно страдала от того, что ничего не знаю. Когда я жила в замке, даже придирки падре Эстебана не мешали мне быть активным участником событий. Я могла действовать, пусть в ограниченных пределах, но все же что-то предпринимать или, по крайней мере, наблюдать, как что-то предпринимается. Теперь я пребывала в полной неизвестности и имела право лишь на ожидание, могла только гадать, что происходит за пределами моего мерзкого приюта, что предпринимается моими друзьями, а что недругами, и кто все же является моим настоящим другом, а кто недругом. Я уже не могла даже спать и нервно топталась у стены, бренча цепью, то вставая, то присаживаясь, то передвигаясь, то останавливаясь. Это утомляло, но я ничего не могла с собой поделать. Сердце трепыхалось, а дыхание сбивалось, — так я всегда чувствовала себя перед экзаменами или перед каким-либо важным событием. Но экзамены в силах были лишь отразиться на настроении, слегка подпортить или изменить жизнь, однако, они не ставили ребром вопрос о жизни или смерти. Сейчас же моя нервозность была вызвана именно этим остро стоящим вопросом.

Так я металась по своей клетке довольно долго. Пыталась даже читать молитвы, как на русском, так и на латинском. Видимо, тем самым я и накликала визит совершенно неожиданного и нежелательного посетителя. Это был падре Эстебан. Он сказал, что по просьбе падре Ансельмо пришел осведомиться о моем самочувствии. Я поблагодарила его и, в свою очередь, поинтересовалась здоровьем старика.

— Он все также, не лучше и не хуже, — ответил священник. — Сакромонт ухаживает за ним, хотя скоро должен ехать. По словам врачевателя, раны святого старца почти затянулись, но большая потеря крови и старческий возраст не позволяют организму сопротивляться в должной мере. Он очень слаб. И теперь все в руках Божиих. Сакромонт хотел бы остаться, но старец настаивает на его немедленном отъезде. К счастью, Габриэлю уже намного лучше, и его выздоровление ни у кого не вызывает сомнений. Да, что-то я заговорился. Я ведь пришел сообщить тебе самое главное.

Я насторожилась. Действительно, падре Эстебан был сегодня необычайно разговорчив, но ничего хорошего это не сулило. Я уже изучила его вкрадчивую, почти ласковую манеру обращения со мной. Но искренен он бывал только тогда, когда, поучая и выражая недовольство, сердился и ругал меня. Затаив дыхание, я ожидала, когда грянет гром. И гром грянул:

— Дон Ордоньо, господин над всеми в этом замке, посовещался со своими вассалами и принял, наконец, решение. Его симпатия по отношению к тебе заставляет его глубоко переживать то, к чему он пришел, но спокойствие всех его домочадцев требует от него исполнения долга. Он прислал меня передать тебе, что завтра вы, ты и твой брат, предстанете перед судом Всевышнего. Мне поручено подготовить душу твою к этому событию.

В горле у меня пересохло. Так вежливо и обстоятельно мне сообщали о предстоящей моей смерти, более того — проявляли заботу и о моей душе.

— Спасибо, — просипела я.

— К какой же вере ты все-таки принадлежишь? — поинтересовался падре.

— Я же говорила вам. И говорила правду, — упрекнула я. — Я восточная христианка.

Он кивнул, осенил меня крестным знамением и сказал:

— Пойдем со мной.

— Куда? — удивилась я.

— Здесь есть подземная часовня, где я обычно помогаю узникам спокойно воспринять предстоящее, — и падре позвал надзирателя.

Тот не замедлил явиться и отцепил мои кандалы от стены.

— Нет-нет, — возразил падре Эстебан, — сеньор приказал снять с нее кандалы. Она не опасна.

Надзиратель беспрекословно повиновался. И священник повел меня по коридору подземной тюрьмы. Мы вышли на лестницу, поднялись два пролета, прошли каким-то мрачным коридором, где святой отец остановился возле глухой стены. Проведя по ней рукой, падре открыл потайной вход в подземелье. Туда мы и шагнули.

Складывалось впечатление, что разветвленный и запутанный лабиринт подземных коридоров составлял целый подземный город, окружавший замок. Едва переставляя ноги, я следовала за священником, бойко шагавшим вперед, словно цель, к которой он двигался, несказанно манила его. Ну, конечно, сбывалась его мечта. Я чем-то сразу не понравилась этому служителю божьему. Наверное, мои религиозные искания и отсутствие слепой веры не укрылись от глаз опытного чтеца душ верующих, и это сказывалось на его отношении ко мне. Я всегда знала, что приговор мне объявит именно падре Эстебан, давно он ждал этого момента. Что ж, завтра его вера восторжествует, и он отправит двоих еретиков или безбожников, в общем, вероотступников, на эшафот.