Щит героя
Шрифт:
– Вчера разговор с командиром был. Батя сказал, что тебя пора ведущим ставить. Созрел. Я возражать не стал. Уйти - твое право. Сегодня он у тебя спросит: согласен или нет? Решай по совести, я не помешаю...
– А ты другого ведомого хочешь?
– спросил я.
– Только честно.
– От добра добра не ищут.
И я остался. Остался ведомым до последнего часа войны. Жалею? Нет. "Ведомый - щит героя", - любил повторять Пепе. Это были не его слова, но он, как никто, умел произносить их - скучно, осуждающе, одобрительно, патетически, насмешливо, благодарно.
Первые триста шестьдесят
– Триста шестьдесят километров за четыре десять. Ничего, если учесть, что мы почти час потеряли на выезде из Москвы, - сказал Гоги.
– Пойдем в буфет или на ходу перекусим?
– Как командор.
– Жалко время терять, может, все-таки на ходу?
– Давай на ходу.
Дальше повел машину я. Гоги расслабился на правом сиденье, сначала он что-то насвистывал, потом спросил:
– Ты стихи любишь?
– Люблю.
– Пишешь?
– Нет.
– Почему?
– Потому, что люблю. На хорошие таланта не хватает, а плохие писать стыдно.
– Удивительное совпадение! Я тоже люблю и не пишу. Даже никогда не пытался. Правильно ты сказал - плохие стихи стыдно писать.
– А какие ты считаешь хорошими?
– спрашиваю я. И почему-то ожидаю услышать - Есенина.
– Хорошими? "Которые историю творят, они потом об этом не читают и подвигом особым не считают, а просто иногда поговорят..." Высший класс! Кто написал, знаешь?
– Знаю - Слуцкий.
– Молодец!
– И без видимой связи с предыдущим Гоги спрашивает: - Ну так что, рассказать тебе то кино?
– Рассказывай.
– Только я коротко буду, без подробностей. Если понравится, подробности отдельно. Хорошо?
Вот каким мне запомнился "сюжет" Гогиного кино.
Жил на свете мальчик. Обыкновенный, средних способностей и нижесреднего прилежания. И родители у мальчика были обыкновенные. Ничего выдающегося в семье не замечалось. Впрочем, одна особенность у мальчика все-таки имелась: он обалдевал от одного вида автомобиля. В пять лет мальчик с удовольствием глазел на машины. В семь - знал все марки, имевшиеся в городе. В девять - мог толком объяснить, для чего служит дифференциал и какие имеет преимущества воздушное охлаждение перед водяным.
Если мальчик пропадал среди дня из школы, искать его надо было в гараже. Одиннадцатилетнего автоболельщика знали чуть не все шоферы города. И уважали. В правилах уличного движения он разбирался так, что с ним невозможно было спорить. Его показывали в городском ГАИ, как показывают музыкантов-вундеркиндов в консерватории.
Автоинспекторы здоровались с ним за руку.
В четырнадцать лет он контрабандно выучился водить ГАЗ-53 и мечтал попробовать "Москвич".
На этом оптимистическое вступление заканчивается.
Ему было пятнадцать лет, когда, проходя по улице, он увидел: около гастронома стоит машина, двигатель работает, шофера нет. Ни о чем не думая, мальчик сел за руль и поехал.
Нет, он никого не задавил, не совершил аварии, просто он не мог остановиться - это было свыше его сил. Сначала он ехал вперед по городу, потом вперед по шоссе... Его задержали на шестьдесят третьем километре.
– Для чего ты угнал автомобиль?
–
– Не знаю. Так вышло...
– Куда ты ехал?
– Вообще...
– Ты понимаешь, что за угон автомобиля придется отвечать?
– Да.
– Кто-нибудь знал, что ты собираешься угнать автомобиль?
– Так я и не собирался, пока не увидел - мотор работает, а водителя нет.
Короче говоря, мальчик попал в колонию.
Здесь у него оказалось достаточно возможностей для "повышения преступной квалификации", но его спасли любовь к автомобилю и толковый воспитатель. Почти два года паренек слесарил в гараже и вышел на свободу с лучшими характеристиками: трудолюбив, автомобильное дело знает отлично... Его приняли в гараж. Слесарем. Заставили доучиться в вечерней школе.
Мальчик жил тише воды и ниже травы. Жил ожиданием совершеннолетия, чтобы получить законные права водителя и сесть за руль. Совершеннолетие наконец пришло, он получил права и был призван в армию.
Через неделю после того, как ему доверили тяжелый вездеход ЗИЛ, в его машину врезался пьяный автолюбитель-доктор. Доктор погиб, а молодого военного шофера, хоть и признали ни в чем не виноватым, на всякий случай от вождения отстранили.
– Может, ты вообще невезучий?
– не то в шутку, не то всерьез сказал командир роты.
Он слесарил еще два года, пока не пришло дело, для которого он считал себя родившимся: автоклуб! Должность у него была скромная аккумуляторщик, но теперь он мог тренироваться на спортивных машинах и показать, на что способен.
Тут Гоги делает отступление:
– Я не слишком длинно рассказываю? Хочется, чтобы ты все понял. Я не умею писать кино, но знаю, как все было на самом деле...
– Рассказывай как тебе нравится, Гоги, все, что ты пока рассказал, интересно, - говорю я и вспоминаю последнюю встречу с Таней и Вадимом. "А кто парня на генеральный курс поставит?" - сказала тогда Таня.
– Раз говоришь - интересно, слушай дальше. Попал я в руки к замечательному человеку. Фамилию его по некоторым соображениям не буду называть. Поездил он со мной и говорит: "Учиться надо". Как учиться? Я же восемь классов окончил, водительские курсы на все пятерки?.. "Это ничего не значит, - говорит он, - раз ты собираешься иметь дело с машиной, надо еще учиться. Машину не только руками и ногами водят, головой тоже. Если твой потолок - водитель автобусного парка, колхозный шофер или таксист-разбойник, восемь классов довольно, но, если хочешь стать настоящим гонщиком, надо еще учиться". Спорить с ним я не мог. Поступил в вечерний техникум. Без охоты, но пошел...
Неожиданно в нашей машине что-то взрывается. Торможу, сворачиваю на обочину, глушу двигатель. Смотрю на Гоги. Он смеется.
– Ты чего?
– спрашивает.
– Рвануло, слышал?
– Боржомная бутылка лопнула. Не машинный звук.
– Посмотрим?
– Чего время терять, не машинный звук...
И мы едем дальше, и Гоги продолжает свой рассказ.
Прошло с полгода, и молодому нетерпеливому парню стало казаться, что тренер его зажимает, придерживает, не дает ходу. Кое-что он, правда, успел - получил спортивный разряд, участвовал в соревнованиях, но хотелось большего.