Щит героя

– В жизни не забуду, как она меня спросила: фамилия, имя, отчество? Я представился и попробовал что-то сострить относительно анкеты. А она строго так говорит: не ломайтесь, Валерий Васильевич. Сейчас я вас отвезу к одной старушке, представлю фронтовым другом, а там посмотрим...

– И ты знаешь, к кому я его свезла? К Шурке.

– К какой Шурке?

– Медсестрой у нас в полку была. Шурка Арефьева, оторва, ругательница, но добрая душа! Помнишь?

Действительно, припоминаю я, была. Некрасивая, много старше нас. Жалостливая и к мужчинам очень даже снисходительная.

– А она разве здесь?
– спрашиваю я.

– В Москве. В больнице работает. Одинокая... Вот так мы и нашлись. Все.

– Как все?
– очень серьезно спрашивает Валерий Васильевич.
– А самое главное что ж не рассказываешь?

– Ну ладно... Завалились мы к Шуре, а та говорит: "Ничего ты мужика подобрала, подлечим, сгодится..."

– Александра Федоровна сразу оценила! А Галина Михайловна еще долго в сомнениях пребывала. И почему решилась...

– Только не хвастай, Валера! Я тебя умоляю.

– А чего хвастать? Когда я на ноги поднялся, Александра Федоровна ультиматум предъявила: или ты его берешь, а то себе оставлю...

– Нарасхват мужчина! Очередь на тебя стояла...

– Повезло тебе, - говорю я и смотрю на Галю.

– Мне? А ему?

– По-моему, нам в самый раз выпить по рюмочке за справедливость и везение, - предлагает Валерий Васильевич, - чисто символически, всерьез тебе, Галка, нельзя, я понимаю.

– За справедливость и за везенье можно, - говорит Галя и достает пузатый графин с какой-то темно-коричневой настойкой.

Мы выпиваем по рюмочке. И Галя спрашивает:

– Ну что, поладили? А то я все время как по ножу ходила. Все-таки, Валера, он, - Галя кивнула в мою сторону, - нашим ведомым был, самый старый друг, ребят с рождения знает. И по первому знакомству нехорошо вы друг на друга смотрели. Или вру?

– Так ведь не каждый раз с первого взгляда получается, - замечает Валерий Васильевич.

Приходит Ирина. Оглядывается и спрашивает:

– Что это у вас такой вид, будто на свадьбе гуляете?

– Тебе не нравится?
– спрашиваю я.

– Нравится.

Игоря в тот день я так и не дождался. Уезжая, положил на его стол развернутый сталинградский лист. Сказал Ирине:

– Если спросит, откуда карта, скажи, что я оставил.

– А это отец написал?

– Да.

– Вам?

– Мне.

– "Человек должен стремиться вдаль", - читает Ирина. И молчит.

К вечеру подморозило, и асфальт сделался сухим, светло-серым. Я люблю пустынные улицы моего города, особенно в поздний час, когда идешь и слышишь собственные шаги. Идешь, и вдруг начинает казаться, что рядом с тобой шагает время...

Приближаюсь к Самотеке. Это район нашего с Пепе детства. Здесь в кривых старых переулках мы гоняли мяч, лазили на крыши сараев, дрались и строили первые планы. Сколько лет минуло? Целая жизнь, можно сказать, прошла. И всегда мне казалось, похожего на Пепе человека быть не может. Лучше, хуже сколько угодно, но такого, чтобы я сказал: он похож на Пепе, нет! И вдруг, словно в голову ударяет, а ведь Карич удивительно напоминает Петелина. Не лицом, не манерой держаться, а чем-то куда более существенным, глубинным. Я даже останавливаюсь, будто хочу услышать ответ в шелесте еще голых деревьев Цветного бульвара; они должны помнить Пепе...

Человек - сложная система, но все равно и люди, как всякая система, должны укладываться в какие-то условные координаты: честный - нечестный, смелый - трусливый, щедрый - жадный, осторожный - рисковый, открытый замкнутый, умный - глупый, добрый - злой...

И укладываем, стараемся, подгоняем и ставим отметки: честности - на четверку, смелости - на тройку, щедрости - на пять с плюсом, ума - на тройку... и тщимся вывести средний балл - хороший, вполне приличный, так себе... Жаль, что, ставя отметки людям, мы чаще всего забываем оценить отношение к труду. А в этом отношении, я совершенно уверен, ключ от главной тайны каждого - надежный ты или нет?

Когда-то Пепе был слесаренком, потом стал летчиком истребительной авиации, позже поднялся в летчики-испытатели. И всегда он оставался р а б о т н и к о м, всегда труд для него был не только обязанностью, но радостью, необходимостью, гордостью. И в этом они похожи - Пепе и Валерий Васильевич...

Тихо. Прохладно. Сухо щелкают шаги по светло-серому пустынному асфальту. И время будто шагает рядом, безостановочное, неутомимое время. Один современный писатель назвал Москву добрым городом, кажется, это лучшая строчка из великого множества опубликованных им строк.

И снова я думаю об Игоре.

Только труд убеждает. Лучше всех слов... Труд может совершить и изменить все... Но как сказать об этом Гале, Валерию Васильевичу, Игорю?

Вот Пепе я бы не задумываясь выложил:

– Отдай, Петька, своего красавчика в руки хорошего мастера, и через год он станет человеком!

Пепе понял бы и, уверен, согласился со мной.

ШАГ ЗА ШАГОМ

Ирина проснулась среди ночи и, еще не до конца разлепив веки, поняла - в комнате включен свет. Взглянув сонными глазами на часы, увидела - четверть четвертого. На письменном столе горела настольная лампа, прикрытая сложенной вдвое газетой. Игорь сидел за столом, уронив голову на скрещенные руки. Постепенно до Ирины дошло: заснул над физикой. Ей сделалось жалко Игоря.

Поеживаясь, Ирина спустила босые ноги на пол, зевнула, потянулась и быстрыми, мелкими шагами перебежала комнату.

– Игаш, Игаш! Проснись.

– А? Сколько времени?

– Четвертый час, Игаш. Ложись, ты же не встанешь в школу.

– Я что, заснул?

– Заснул. И не разгуливайся. Быстренько раздевайся и ложись.

Игорь заглянул в учебник, судорожно, по-собачьи, клацнул зубами и сказал:

– И всего-то чуть-чуть не дочитал... Жалко.

– Ложись, Игаш, теперь уже никакого толка читать нету. Поздно.

Они разошлись по своим кроватям, и Игорь потушил свет.

Ирина не сразу пригрелась под одеялом и не сразу уснула. Она думала об Игоре. Вот уж месяц, как он судорожно цепляется за книжки, пачками решает задачи, носится в Москву на дополнительные занятия с Таней и Вадимом, терпеливо отчитывается перед Алексеем, когда тот раза два в неделю приезжает его проверять и натаскивать... Он старается, как не старался никогда еще в жизни. И все-таки не верится, чтобы Игорь благополучно рассчитался за восьмой класс. В Игоревом упорстве есть элемент истерики, перенапряжения. Что говорить, не к знаниям он рвется, нет; честолюбие взыграло: "Я не хуже других!" - и еще он хочет "отомстить" Белле Борисовне, классной, вообще школе, которую не любил раньше и не полюбил теперь. А если сорвется, что тогда будет?..