Щит героя
Шрифт:
В основе своей Людмила была неплохим человеком, хотя и ограниченным, если без прикрас о ней говорить - книжек почти не читала, ничем всерьез не увлекалась, млела от заграничных фильмов про "изящную жизнь"; ее представление о счастье сводилось к роскошным, сверхмодным тряпкам, праздному сидению в ресторане и как предел - к автомобилизированной жизни на курорте.
Но так как Людины желания явно не соответствовали ее возможностям, она рано и весьма искусно научилась шить и умудрялась переделывать старые одежки в такой "модерн", что подружки-девчонки умирали от зависти; она проявила завидное упорство - выучила по разговорнику
По природе своей Люда была застенчива, это ее удручало. Застенчивость она считала ужасным пороком и маскировала этот недостаток наигранной развязностью, а порой взрывами необузданного хамства. При всем этом в ней жили и доброта, и восприимчивость, и задатки каких-то художественных способностей.
Насколько мне стало известно, Люда охотно нянчилась с соседскими детьми, и те души в ней не чаяли; постоянно выполняла чьи-то поручения: что-то кому-то покупала, доставала, укорачивала, удлиняла, перелицовывала - и все совершенно безвозмездно.
Однажды я ей сказал:
– Ты ведь хорошенькая девчонка, а сама себя уродуешь.
– Как уродую?
– далеко не мирно откликнулась она.
– Глаза неправильно красишь.
– Почему неправильно?
– Не мажь нижние веки, и тогда у тебя во какие глазищи будут.
Когда я увидел ее в следующий раз, даже не сразу понял, куда девался неприятно вульгарный привкус, так раздражавший и меня, и Карича, и особенно Ирину. А Люда, улыбаясь, сказала:
– Соображаете! И в девчонках разбираетесь, старичок!
– Это неприлично, Люда, говорить человеку - старичок, даже если он не особенно молод.
– Да? А как прилично?
– Пожилой можно сказать или солидный...
Вскоре она позвонила мне по телефону:
– Здравствуйте, солидный мужчина, это Людка, послушайте, какое у меня дело...
– и затараторила, словно пулемет...
Вероятно, я не стал бы так подробно рассказывать об этой девчонке, если бы Люда не помогла до конца понять и оценить Карича.
С тех пор как Игорь буквально угорел от знакомства с Людой, Валерий Васильевич ходил чернее тучи. Мне это было непонятно, и я попытался вызвать Карича на откровенный разговор.
– Чего вы так переживаете? Все влюбляются в пятнадцать лет и обалдевают, стоит ли придавать такое значение?
– Да пусть бы он в кого угодно влюбился, я бы слова не сказал, на здоровье... Но эта... эта же не человек...
– Бросьте, Валерий Васильевич. Ну, глупенькая, ну, ограниченная девчонка, что за несчастье?
– Не туда смотрите. Не так важно, какая она сейчас, важнее, какой будет. Из нее так и прут замашки хищницы. Давай-давай!
– ее принцип жизни. Для такой все равно, откуда что берется, лишь бы бралось. Если мужчина украдет для нее, будет гордиться! Зарежет - не осудит...
– Вы преувеличиваете, вы колоссально преувеличиваете.
– Из маленького семечка вырастает дерево. С этим вы согласны? Почему же вы не хотите видеть тенденцию, не придаете значения деталям, из которых в конечном счете складывается судьба? Вы же инженер человеческих душ!
– Самое большее - техник-смотритель.
– Тем более, техник-смотритель должен придавать значение и замечать каждый отсыревший угол, каждое лопнувшее стекло, каждый неисправный кран. В конце концов, что мне девчонка? Я за Игоря боюсь. Он неустойчивый, понимаете вы это? Куда его подтолкнут, туда он и клонится. Только-только начал налаживаться -
и нате! Вы можете сказать, что дальше будет?– Точно, конечно, не могу. Но приблизительно... пожалуй. Очень скоро Людмила Игорю надоест. Развлекать ее трудно - для этого нужны другие возможности, но, кроме того, Игорю прискучит ее примитивность.
– Вашими бы устами да мед пить.
– И Люда очень скоро поймет, что Игорь вовсе не герой для киноромана, который она себе сочинила. Улица Петелина в городе есть, но не того Петелина; автомобиль имеется, но не Игоря, а самое главное семнадцатилетние девицы долго пятнадцатилетними мальчишками не увлекаются...
– Возможно, доля истины, и даже большая доля, в ваших рассуждениях имеется, - сказал, подумав, Карич, - но сколько дров еще может наломать парень, пока осуществятся ваши оптимистические прогнозы.
– Однако вы непримиримый, бескомпромиссный человек, Валерий Васильевич, и едва ли такая позиция облегчает вам жизнь.
– Не облегчает. Верно. Но, знаете, я такой и другим уже не стану.
И снова наш разговор вернулся к Игорю. Валерий Васильевич переживал за него и постоянно испытывал чувство известной скованности: все-таки неродной сын. Ладно бы рос при нем с малолетства, не помня родного отца, а то попал в руки взрослым уже, и всякое слово, всякое действие приходится сто раз взвешивать, прикидывать, примерять...
– Если бы Алешки все это касалось, я бы как задачу решал? Во-первых, вытащил бы из такой школы, которая, на мой взгляд, приносит много вреда. Во-вторых, немедленно пересадил бы его в рабочий коллектив, чтобы почувствовал, как рубль достается. В-третьих, девицу отцовской волей спустил бы с лестницы. А тут маневрируй, придумывай, как сказать, чтобы не слишком... Честно признаться, трудно.
Впервые Валерий Васильевич пожаловался.
По дороге домой мне пришло в голову позвонить старому приятелю Грише Дубровскому, много лет подвизавшемуся на разных амплуа в кино. Начинал он актером, пробовал себя ассистентом режиссера и в конце концов прочно утвердился в должности директора картин. Теперь он был успокоившимся, полысевшим немолодым человеком, обладавшим известным влиянием и широкими связями в киномире.
Правда, мы давненько не виделись, и я не был уверен - захочет ли он что-нибудь для меня делать, но все-таки позвонил.
– Гриша, - сказал я без лишних слов, - мне надо занять в массовках одну девочку месяца на два, на три...
– И я возможно короче изложил ситуацию.
– Сколько ей?
– Семнадцать?
– Она сильно испорчена?
– Думаю, не очень...
– Она считает себя неоткрытой Гретой Гарбо?
– Не считает.
– Тогда ладно, пусть приедет на студию. Что-нибудь придумаем. Только предупреждаю: заниматься ее воспитанием я не буду. Снимать - можем, опекать - нет. Годится?
На другой день я вызвал Люду и сказал, что у меня есть колоссальное предложение, все надо решать сейчас же.
– В кино сниматься желаешь?
– спросил я ее в заключение.
Люда смотрела на меня с минуту молча, потом как-то нервно передернула ртом и еле слышно спросила:
– Вы шутите или вы смеетесь надо мной?
– Не шучу и не смеюсь, спрашиваю серьезно: хочешь?
– Конечно, хочу, но разве я смогу?
– Не знаю. Поедешь к человеку, от которого зависит многое. Только не выряжайся под кинозвезду. Играй скромность! Штукатурку долой! Патлы расчеши, побрякушки тоже долой.