Щуки в море
Шрифт:
Однако все эти мысли промелькнули лишь на краю сознания, не всколыхнув никаких эмоций — Верейкина уже была в эйфории, чувствуя пресловутые «бабочки в животе». Сегодня она снова отвесит почти максимальный срок мужику, да по самой тяжёлой статье, которую удастся натянуть! Точно по максимуму нельзя — хоть какие-то приличия нужно соблюдать. А жаль! Чем больше срок, тем сильнее её прёт. Если бы ещё приговор можно было оглашать лёжа, а не стоя!
«Хоть смертной казни в России, слава Богу, уже нет, а то бы уж ты развернулась!» — думал Артур, сидевший в машине сзади и как раз в этот момент поднимавший с пола «Кедр», на этот раз с штатным ПБС[16] — они всё же слегка отступили от просьбы Регины Аскольдовны, поскольку машину
Треск выстрелов оказался неожиданно тихим — затвор «Кедра» и то лязгал громче, да и работающий мотор тоже смазывал звуки. Алина сразу же тронула машину, даже не повернувшись вбок полюбопытствовать — она знала, что Артур стреляет очень хорошо.
Невыносимо хорошо было и Зое Верейкиной, воображавшей последними каплями сознания, что она читает в суде приговор. Наконец-то сбылась её мечта — огласить приговор лёжа! А вокруг продолжалась жизнь — падали листья, моросил мелкий дождь, визжала так и не успевшая завести машину похмельная девица, и серая «Мазда», набирая скорость, выезжала со двора на туманную улицу.
* * *
— Как оно? — встревоженно спросила вернувшаяся с работы Ната.
— Да вроде ничего, — вспоминал Артур. — Ацетоном всё протёрли в машине, а пол водой залили. А на сиденья мы заранее полиэтилен положили. Машину в каком-то дворе оставили, ключи на сиденье бросили и дверь захлопнули. Сжечь, понятно, было бы надёжнее, но денег нет Погосяну этому заплатить.
— Мы его и так подставили, — скривилась Алина. — Мало того, что машину непонятно когда найдут, так ещё и примерять на него соучастие в мокром деле начнут, это уж «без почему».
— Вот пусть на своей шкуре почувствует, что такое быть несправедливо обвинённым! — Ната очень тяжело переживала смерть Регины Аскольдовны и была дико зла на Погосяна, равно как и на других фигурантов дела её внука.
— Кинуть ему, что ли, записку под дверь? Написать, где машина? — размышлял Виктор. — Чёрт, безоружная женщина всё-таки! — ему было явно не по себе. — Мы, получается, не лучше…
— Нет, мы — лучше! Потому что рискуем сами, а не ломаем со сладострастием человеческие судьбы из-под безопасного государева крыла, — Артур встал и выпрямился, будто выступая в римском сенате. — И не «безоружная», кстати! Её оружие — вся государственная машина. «Трусливый суд убьёт законом, но тот, кто смел, — мечом!»[17]
— Судье при вынесении приговоров надлежит, образно выражаясь, стоять с петлёй на шее[18], — добавила Алина.
— Косте бы ещё помочь, — прервала античных ораторов Ната, возвращая разговор из смерти к возрождению жизни. — Хотя бы ему, потому что Мхитару мы ничем помочь не можем. Записка, говоришь? — она посмотрела на Виктора. — Я не Погосяна имею в виду.
* * *
Подойдя к своей машине, Хачатур Паруйрович обнаружил под «дворником» уже изрядно намокший конверт. Номера, что ли, сняли, выкуп хотят? Нет, машина была в полном порядке, но всё равно конверту следовало уделить внимание. Предприниматель родом из «святых девяностых» чётко осознавал — как бы он ни отреагировал потом на сигнал неизвестно откуда, принять этот сигнал всё равно надо.
Он ожидал чего угодно — угроз, шантажа, да даже просто просьбы о деньгах, но только не этого. Наклеенные на лист бумаги буквы, вырезанные из газеты, расплывались перед глазами, и ему даже пришлось надеть очки, чтобы прочитать послание:
«Верейкина на вашей совести. Постарайтесь, чтобы на ней не оказался Евменьев. Вы же Хачатур, а не Мататур[19]!»
Хачатур Паруйрович грустно рассмеялся. Надо
же, и русские нахватались армянских слов! Послание-то составлял явно русский. А кто такой Евменьев? Ах да, Костя Евменьев, которого тогда закатали на семь лет за бедного Махо. «Несправедливо всё-таки, признаю», — размышлял предприниматель. — «А ведь у русских тоже есть свои Тейлеряны[20] — и меня вот весьма откровенно предупреждают, и Верейкину эту, судью, убили вчера, я знаю. Да самому противно было с ней дело иметь!» — он поморщился от неприятных воспоминаний. — «Евменьеву действительно надо скостить срок до минимума — Махо, дурак, сам тогда нарвался. Эх, кто бы ещё племяннику зрение вернул! Ослепнуть просто за дурь молодую — тоже ведь несправедливо… А сестре я ничего не скажу», — он наконец принял решение и, достав мобильник, позвонил своему адвокату.* * *
— «Что невесел, генерал? Али корью захворал, али брагою опился, али в карты проиграл?»[21] — Артуру было очень заметно, что друг уже второй день ходит мрачнее тучи и время от времени скрипит зубами.
— Если бы генерал! — окрысился Виктор. — Всего лишь старший сержант, да и то запаса. А генералы как раз весёлые!
— Виктор иметь враг. Враг есть генерал. Моя твоя понимай? — с иронией посмотрела Алина, которая тоже успела неплохо изучить новых друзей и предпочитала зависать у них в квартире, несмотря на то, что они с Натой сняли комнату в соседнем доме. Сейчас все трое курили на кухне и ждали с работы Нату, тоже заходившую почти каждый день.
— Враг быть полковник. Враг стать генерал, — Виктор поддержал шутливый тон боевой подруги, но было прекрасно видно, насколько он рассержен. — Я иногда захожу в Интернет почитать, что там у чеченцев делается. Ну, дурь всякую пропускаю, а вот как жить стали — интересно. По-ихнему я только несколько слов знаю, но они иногда фотографии ставят, а некоторые вообще по-русски пишут. Вчера смотрю — что за дом такой? Не Чечня абсолютно! И в тексте под фото фамилия знакомая и что-то типа «Да покарает его Аллах!» Знаете, я хоть и не мусульманин, но присоединяюсь.
— Так что за полковник-то? — поинтересовался Артур. — Ваш?
— Да какой он «наш»! Если бы десантник или хоть мотострелок, а то «вован»[22]! Срочники у них ещё ничего, но офицеры с генералами… — Виктор явно собирался изречь нечто непечатное.
— Я тоже в курсе, что армейцы с «вованами» друг друга недолюбливают, — заметила Алина. — Ну и?
— Не в «недолюбливают» дело. Этот гад нам такую свинью подложил! Ты знаешь, что не все чеченцы были за террористов? Что были тейпы и за нас, и просто нейтральные, которые «федералов» к себе не пускали, но и боевиков тоже?
— Знаю, — кивнула девушка. — Со мной на одном курсе парень из Чечни учился, он как раз из такого тейпа был.
— Ну вот. Как говорится, «работает — не трогай». А этот урод приказал зачистку провести в таком нейтральном ауле. МВД же, они все гнилые какие-то, и аж кющать не могут, если у кого-то, кроме них, оружие есть! А какой чеченец без оружия? Оно вообще у любого мужика должно быть.
— И не только у мужика, — уточнил Артур, явно имея в виду Алину. — Вообще то, что «совок» сделал с русскими — это почти геноцид! «Обкомычи», конечно, всех гнобили, но русских — больше всего. Другое дело, что разрешить оружие — это должен быть не первый этап, а второй. Первый — разрешить просто самооборону, — он вспомнил Костю Евменьева. — Вот присосался же госупырь к этой пресловутой «монополии на насилие»!
— А ведь даже монополия не исключает частичного делегирования полномочий, — Алина поняла, что имеет в виду Артур. — Так что, «вованы» провели зачистку, и после этого аул перешёл на сторону боевиков?
— Типа того. Стали всем «федералам» мстить, а мы-то рядом располагались! Эти гады всё разгромили и уехали, а я отрезанные головы товарищей по утрам нахожу… — Виктор сжал кулаки и какое-то время сидел молча.
— А дом-то при чём тут? — наконец решился спросить Артур. — В нём этот генерал, что ли, живёт?