Секта-2

– И тем не менее оно подлинное. – Мастер с неожиданным ожесточением почесал за ухом, отчего на мгновение стал похож на лохматую собаку. – Это не сфабрикованные записи Иуды, которых никогда не было, это истинная реликвия. Просто, после того как она побывала в руках некоего человеческого существа, которому не должна была принадлежать, кто не имел ни малейшего права использовать ее, сила копья – как бы вам объяснить? – перестала исходить из него. Копье словно закрылось! Понимаете? Поэтому вы чувствуете тепло гвоздя с распятия, который был вставлен в копье спустя несколько столетий после Голгофы, а силу самого копья не дано узреть даже вам с вашим невероятным даром. Оно точно спит глубоким сном, будто находится в анабиозе. И должно произойти нечто совершенно невероятное, для того чтобы сила его вновь ожила.

– Что же должно произойти? Неужели что-то схожее с тем, что произошло две с лишним тысячи лет тому назад на Лысой горе? Но ведь это невозможно, немыслимо! Для этого, да не покажутся мои слова банальностью, придется буквально ожидать второго пришествия! А это событие, сами знаете, случится, нет ли – никому этого не дано предвидеть. Множество ложных Иоаннов Крестителей верещат всяк на свой лад, и невозможно распознать среди их шума голос настоящего Предтечи. Пророков, подобных тем, что ходили по земле в древности, сейчас нет. Тогда получается, что это просто бесполезный кусок железа?

– Нет, все обстоит иначе. Для того чтобы копье, так сказать, вернулось, необходима очень мощная прямая магия. Нужна кровь человеческая.

– Вы имеете в виду, что им нужно кого-то убить? – Игорь задал свой вопрос, стоя возле написанной в манере Дали картины, изображающей святого Антония. Однако в отличие от Антония Дали этот не держал в руке креста, собираясь решительно противостоять смертным грехам, а заслонялся от них ладонью, уставший и побежденный. Грехи одержали победу над аскетом, и святой в бессилии капитулировал.

– Вовсе не обязательно непременно убивать. Достаточно лишь, что называется, пустить кровь. Но здесь сложность в другом. Кровь должна принадлежать перелицованному человеку. То есть некоему…

– Не стоит мне объяснять, – впервые за всю их долгую беседу резко оборвал старика Игорь, – я прекрасно осведомлен о предмете. Иными словами, копье, отведавшее крови перелицованного, вновь обретет силу и передаст своему обладателю право на очень соблазнительные привилегии в виде, например, безграничной власти и победы во всех сражениях, как это было с самим Моисеем?

– Именно так, – с поклоном ответил Мастер, – нужно лишь выполнить невыполнимое, найти перелицованного человека, а это будет сделать посложнее, чем вылепить и оживить глиняного Голема.

* * *

Лемешев ничего не ответил на это. Мысль его переместилась в недалекое прошлое, в крошечную деревеньку с немудреным на первый взгляд названием Затиха, во двор обнесенного каменной изгородью особняка, покрытый белым песком, в ту лунную ночь, когда Лилит, первая жена каббалиста Адама, проклятая и изгнанная им, превратившаяся в демона, приняла облик милой провинциальной девчушки и чуть было не выпила всю душу по капле из того паренька… Как же его звали? Герман? Да, да, точно, Герман. Не вернись он тогда с дороги, словно ужаленный предчувствием, парень представлял бы собой пустую мертвую оболочку, а душа его была бы сожрана этой отвратительной вязкой нежитью, способной жить среди людей, изменяя свое обличье. Игорь тогда отбил у Лилит ее добычу, и она, с богохульными проклятиями обратившись в скользкую белую тварь, быстро поползла прочь, к полуразрушенным домам, что в два ряда выстроились вдоль единственной в этой мертвой деревне улицы. Лишь Дагон мог находиться там без всякой опаски, лишь он был в тех местах полностью живым человеком в отличие от населяющих затихинские гнилые избы тварей. Вернуть Германа к жизни у него не получилось: душа, раненная зубами дьяволицы, соединившись с астральным телом, унеслась прочь, а не умерщвленное до конца тело физическое Игорь собственноручно поместил в гроб и запер в подполье одного из домов вместе с подходящей компанией. Лишь много позже, во время выхода в параллельный духовный мир, он увидел и сцену бутафорских похорон, и Настю, выглядевшую в четвертом измерении совершенно так же, как и в обычном мире, и ему стало жаль ее изломанной по вине мужа-негодяя судьбы. Тогда, визуализировав до предела, до схематичности ее будущее, он увидел, как дороги ее и Германа вновь сходятся. Первая мысль была о том, что, быть может, это будущее уже не имеет отношения к материальному миру, что это он, Игорь Лемешев, запутался в гранях бриллианта Акаши – великого мира образов, окружающего землю незримым восьмым слоем атмосферы, за которым открывается бесконечность, что это только кажется ему, чей мозг перегружен и давно работает на пределе возможностей. Но оказалось, что все вполне предопределено и встреча Германа и Насти непременно произойдет. Лишь тогда Игорь понял, что благодаря вмешательству Лилит душа, раненная ею, нашла себе новое телесное пристанище. Вот почему, услышав сейчас рассуждения Мастера о невозможности столь редкой во все времена находки, как перелицованный человек, то есть человек, с изначальной душой которого слилась чужая душа, Игорь спокойно вспомнил эту историю и понял, кого ему следует привлечь для решения поставленной перед ним задачи.

– Совет следует отменить. – Лемешев встал и хотел было уже забрать копье, но старичок отрицательно покачал головой, и Игорь послушно отступился. С начала их разговора прошло не более двух часов, а ролями они поменялись кардинально – теперь старик был для Игоря непререкаемым авторитетом. Лемешев, решая в голове задачу по его точной идентификации, остановился на нескольких подходящих кандидатурах, но озвучивать свои догадки не решался…

– Не стоит вам брать его. Ваша сила может еще более навредить, и тогда даже жертва перелицованного не принесет толку. Оставьте его здесь, а когда найдете подходящую кандидатуру, приводите его прямо сюда. Пусть копье начнет свой новый путь из этой комнаты. Оно будет ждать вас обоих здесь. А Совет я вам отменять не рекомендую – это вызовет кривотолки и привлечет ненужное внимание. Решили сократить власть Бегерита, так действуйте. И помните об основном деле.

Лемешев, словно против своей воли, встал, направился к двери, открыл ее и, стряхнув наваждение, опустившееся при последних словах старика, обернулся:

– Знаете, мне все больше кажется, что вы не тот, за кого себя выдаете. Не похожи вы на обыкновенного масона и на черного не похожи. Ваше внутреннее содержание мне недоступно, я впервые сталкиваюсь с таким, как вы. В вас словно есть второе дно, и сквозь перегородку между фальшивым и настоящим вами я не могу пробиться. Кто вы?

– Об этом вслух не говорят, – самым обыденным тоном произнес Мастер. – Просто я старше вас, а следовательно, немного мудрее. Удачи на завтрашнем Совете, брат Дагон.

Игорь молча повернулся, сделал шаг вперед, а старик вылетел из-за стола, в мгновение ока перелетел через весь кабинет и мягко опустился к Игорю на левое плечо. Лемешев замер, словно парализованный. Старик меж тем стремительно уменьшался в размере, истончался и вот уже превратился в почти совершенно прозрачное, плоское нечто, контуры которого слегка искрились, словно солнечные блики на глади озера. Это продолжалось еще мгновение, а затем легкий дым окутал Игоря с головы до ног, он пошатнулся и чуть было не упал, но удержал равновесие.

Часть II Старик со Сретенки

…В религии кроется какая-то подозрительная общедоступность, уничтожающая ценность ее откровений…

В.В. Набоков. «Дар»

Москва

Июнь 2008 года

I

Психотерапевт принимала по четным дням в маленьком и каком-то кривом, из одних только углов состоявшем кабинетике. Все в этом самом кабинетике было не замызганным даже, а каким-то по-солженицынски замурзанным, затертым тысячью шершавых судеб. Линолеум, казавшийся обугленным, пузырился, как пузырятся на коленях алкоголика заношенные вдрызг спортивные штаны. Мебель была возмутительно, до антикварности казенной и не менялась со времен Брежнева, не иначе. Несколько в стороне от входа (если располагаться к нему спиной, никуда не поворачиваясь, то слева) стоял стол на железных худых ногах Россинанта. Перед столом, неловко приставленный боком, ютился стул, обтянутый надорванной и выцветшей пятнистой мешковиной, краснеющей сквозь темные пятна привычной, застенчивой казенной убогостью. И еще были в кабинетике какие-то шкафы, притом совершенно пустые, если не считать двух-трех постоянно лежащих в них больничных формуляров. Должно быть, в конце каждого из них вписан был суровый постскриптум: «Пациент скончался, не приходя…» Куда не пришел пациент – то ли в себя, перед тем как скончаться, то ли он скончался по дороге в угловатый кабинетик и оттого не пришел, куда хотел, – это было решительно никому не известно, да, вернее всего, и вообще было ни к чему и совершенно иное значило. Стены в кабинетике, выкрашенные бледно-желтой краской, блестели, словно новая эмалированная кастрюля. Из неодушевленных предметов была в кабинетике еще люстра в виде большого матового шара. Когда ее зажигали, видно было, что внутри, на дне этого шара, скопился сам собою какой-то мусор, и, если долго смотреть, начинало казаться, что мусор этот живой и легонько копошится себе в собственном, так сказать, соку, двигается, шевеля мягкими ворсистыми лапками.

Психотерапевта звали Маргарита Константиновна. Это была полная, очень жизнерадостная и приятная женщина лет пятидесяти или чуть старше. К Маргарите Константиновне, слывшей мастером своего дела, Настю записала мать, которая перед этим полдня потратила на телефонные звонки своим многочисленным театральным приятельницам, ведя через них поиски подходящего специалиста. Чего уж тут греха таить: родителям Насти за минувший год пришлось нелегко. Шутка ли – единственная дочь сперва не приходит ночевать без всяких объяснений, а наутро заявляется знакомый участковый милиционер, тот самый, что снял однажды с дерева кошку – семейную любимицу, и, смущенно пряча глаза, просит, чтобы никто не волновался, но их дочь была найдена на кладбище, возле разрытой могилы, в состоянии, не представлявшем решительно никакой возможности поместить ее куда-либо помимо дома скорби на Шаболовской. Именно так с ней и поступили. Хорошо хоть, что не впадала Настя в буйство, не кидалась на санитаров, а лишь время от времени начинала хихикать и грозить пальцем кому-то, видимому лишь ей одной. В больнице (со временем) это состояние у нее прошло, и родители сразу же забрали ее из этого скучного, с решетками на окнах, дома, наводненного императорами, полководцами и знаменитыми музыкантами. В родных стенах Настя быстро пошла на поправку, охотно занималась с сынишкой, но временами озадачивала-таки своим поведением: вдруг принималась смотреть куда-то в сторону, шевелить губами беззвучно, делать какие-то жесты и сложные фигуры из пальцев, словно собиралась затеять игру в театр теней. В больнице с решетками на окнах предупреждали, что могут быть «последующие слабые проявления» и их надо лечить, что Маргарита Константиновна и делала, всякий раз с улыбкой встречая тихую и покорную, словно овечка, Настю на пороге своего угловатого кабинета, находящегося внутри открытой не для всех, принадлежащей одному серьезному государственному учреждению поликлиники, притаившейся в неприметном зданьице в Плотниковом переулке.

– Садись, садись, девочка моя. – Маргарита указывала на кушетку. – Ну, расскажи мне, как твои дела сегодня? Не беспокоит ли что?

В самом начале знакомства с этой «докторицей» (так называла Настя про себя психотерапевта из ведомственной поликлиники) общение между врачевателем и пациентом протекало неважно. Настя была очень замкнутой, на вопросы отвечала односложно, но ведь не зря говорят, что время – лучший доктор, и постепенно ледок отчуждения между двумя женщинами почти растаял. Они и беседовали-то порой, словно старые подруги, если Маргарите удавалось разговорить Настю и та, забывшись, начинала рассказывать ей о прежней жизни, о затейливых ее поворотах… Маргарита лишь тщательно следила, чтобы тема разговора никогда не касалась случая на кладбище, благодаря которому эта симпатичная и умная девушка оказалась пациенткой угловатого кабинетика с желтыми блестящими стенами.