Секта-2
Шрифт:
– А с чего ты взял, что нежить-то? – поинтересовался Горшков у нервного солдата.
– А ты сам ночью на кладбище-то пойди сходи, коли такой любопытный, – взвизгнул солдат, – да зенки свои поширше раззявь! Вот и увидишь, почему.
Вся эта история с первой минуты не давала ефрейтору повода перестать думать о ней хоть на мгновение. Так бывает, когда вселяется, пролезает незаметно внутрь головы мыслишка, да так и застревает там, жужжит летней мухой, бьется, чертит мозг, нарезая в нем новые, не предусмотренные зачатием и ростом в утробе извилины. И становится от этого человек умнее, а вместе с тем и жизнь его меняется порой до совершеннейшей неузнаваемости.
Той же ночью Горшков отправился на немецкое кладбище. Немцы еще в период боев хоронили своих на одном из обширнейших пригородных пустырей, и ефрейтор, петляя, чтобы избежать встреч с комендантскими патрулями, сумел выбраться из города, прошел затем около четырех километров и очутился вблизи того пустыря.
На самой окраине кладбища, там, где начинались ровные и казавшиеся бесконечными линии белых крестов, он увидел, как прямо из земли, ничуть притом в ней не выпачкавшись, как был, в своей черной форме, буквально выпрыгнул один из тех, о ком с таким страхом рассказывал давеча нервный солдат. И этот вылезший из могилы не пойми кто пошел навстречу Горшкову. Ефрейтор был вооружен автоматом, он принялся стрелять, растратил все патроны, но эффекта от его стрельбы не последовало никакого. А нежить в черном мундире была все ближе, и тогда Горшков бросился было бежать, но не смог сделать и шага до тех пор, пока это существо не подошло вплотную. Горшков от ужаса оцепенел, он хотел что-то сказать, попросить, чтобы его не трогали, но язык слушался плохо, как это бывает порой во сне, когда изо рта у спящего вырываются вместо четкой речи нечленораздельные завывания. Собрав всю свою волю и силу, ефрейтор перехватил пустой автомат и, действуя им на манер дубины, нанес немцу удар прикладом по голове! Но удар этот, способный расколоть и камень, прошел сквозь воздух, а мертвец даже не шелохнулся, и тогда Горшков закричал от страха…
– А он ко мне! – Старик рассказывал, оживленно жестикулируя. Седая копна волос его разметалась, глаза блестели. Настя слушала рассказ, подперев рукою щеку и сдерживая напавшую зевоту. Подобные сказки ей во множестве доводилось слушать и ранее, но она заметно оживилась, когда старик, изображая, как он хотел ударить мертвого якобы немца прикладом по голове, воздел свои худые до невозможности руки и с шумом ударил ими по столу.
– И что же произошло тогда? – Настя поморщилась от звука, произведенного лицедействующим старичком: он вышел таким, словно потрясли мешок с костями.
– А дальше? Дальше он на меня накинулся.
– Укусил, и вы превратились в вампира, да? – Настя не выдержала и расхохоталась. – Скажите, вы решили меня позабавить своими байками? Байками из склепа? Вам с вашей неуемной фантазией нужно книжки писать в модном жанре фэнтези. Как журналист и кое-что понимающий в литературе человек предсказываю, что ваши творения принесут успех и гонорары. На ремонт квартиры хватит точно. Однако я у вас задержалась, да и к фэнтези как-то не особенно благоволю. Всего вам наилучшего. В следующий раз желаю найти более восприимчивую аудиторию.
– Хорошо, хорошо. – Старик закивал с таким видом, будто у него в рукаве находился по меньшей мере еще с десяток козырных тузов, – я прошу еще буквально несколько слов. Всего лишь поставить точку в рассказе. – Он просяще улыбнулся. – Ну пожалуйста.
Настя, которая уже встала и собиралась было покинуть и эту квартиру, и эту нелепую фантазию, позабыв о них навсегда, вновь опустилась на стул, нацепила на лицо маску вежливости, улыбнулась в ответ, спросила:
– И как же? Кинулся он на вас, говорите, и…
– Он сквозь меня прошел и исчез. Ощущение, конечно, непередаваемое. Как будто одновременно жжет и огонь, и холод. Во всяком случае, перед тем как потерять сознание, я его нигде поблизости от себя не заметил. А потом прибежали солдаты из комендантской роты и видят – лежит ефрейтор. Меня в медсанчасть, там уже в себя пришел. Температуру мне померили, а она меньше тридцати градусов. Удивились, как с такой температурой и живой, но стали лечить. Чувствую себя нормально, а температура прежняя. Как глаза открыл, как разговаривать начал, так сразу двое чекистов ко мне с расспросами своими: «зачем?» да «почему?», я им все и рассказал, как было. Они ушли, а на следующий день опять те самые в штатском из Москвы прилетели и меня забрали с собой. А заодно и всех тех, в черной форме, из подвала, прямо так вот из земли выкопали и в самолет. Так мы все вместе в Москву и прилетели, да прямо с аэродрома – тех покойников на грузовиках, а меня на легковой – нас в Костромскую область доставили. Там филиал института НКВД был, который всякой чертовщиной прикладной занимался. Его еще Глеб Бокий основал, гореть ему в огне во веки вечные, такой был вурдалак, что не приведи боже… Этого Бокия потом, говорят, собственноручно пьяный Семен Михалыч Буденный шлепнул. И не из нагана он его, а вроде бы шашкой, по-кавалерийски, голову снес, а тело приказал сжечь. Шлепнуть-то шлепнул, а дело бокиевское продолжалось. Эксперименты всякие ставились, людей со всей страны с разными интересными способностями подбирали, да мало ли… Это и по сию пору гостайна. Вот ты смеешься, когда про вампиров-то говоришь, а это напрасно. Есть вампиры. Ты с одним из них недавно виделась. Понимаешь, о ком я толкую?
Настя покачала головой:
– Вы о моем муже? Быть этого не может. Он ведь не кусал никого. Какой же он вампир?
– А они не все кусучие, – усмехнулся дедушка Горшков, – их много всяких. Долго объяснять, на
это дня не хватит. Просто есть такие люди, они вроде колдунов или магов, «посвященные» их называют. Так вот, когда такой посвященный вдруг умирает не своей, но внезапной смертью, то жизнь в нем еще надолго остается. Слышала про каталепсию? Как люди погружаются в летаргический сон, а их хоронят, получается, что заживо? Вот и у этих примерно то же самое. Есть тело физическое, оболочка, а есть тело астральное, которое из оболочки выходит и может отдельно, само по себе, путешествовать, оставаясь жить до тех пор, пока физическая оболочка остается и астральному телу есть куда вернуться. Они друг с другом связаны, и, когда вампир сосет кровь, получается, что его тело живет. Вот такими вещами институт и занимался. Я им был интересен, как человек, сквозь которого вампир прошел, а я жив остался, хотя и похолодел малость. У меня кровь стала как у рыбы – холодная. Одним словом – феномен. Место, как ты сама, наверное, уже догадалась, называется Затиха – особая зона. При Хрущеве институт прикрыть захотели, а зону-то ликвидировать не получилось. Она как могильник Чернобыльский, там тоже нормальной жизни быть не может. Со мной поступили, как мне кажется, в высшей степени гуманно: назначили кем-то вроде смотрителя, пенсию определили. К моим услугам была институтская библиотека, вот она вся здесь, и в этой комнате, и там еще дальше. А потом и Хрущев помер, и Брежнев – они-то особенно тем, что в Затихе происходит, не интересовались. Тут пришел Горбачев, и стали ко мне гости заглядывать, а уж при Ельцине народ валом повалил. Старые институтские здания под слом пошли, новый дворец выстроили из красного кирпича, меня сюда, на заслуженную пенсию. А вместо меня совсем другой человек там поселился. И вот к нему-то как-то раз приехал твой Герман, хотел того человека с собой в Москву забрать, он там срочно кое-кому понадобился, только ничего у твоего мужа не вышло, и вернулся он в Москву один. Здесь у него от больших людей вроде как отставка получилась, он не пойми зачем опять в Затиху рванул, а там с таким встретился, что я даже и рассказывать не хочу. Скажу только, что после той встречи он так в Затихе и остался и, сдается мне, в том виде, в каком я тех немцев из подвала в Сталинграде повстречал.Настя, которая никогда не курила и даже дыма табачного не выносила, подумала, что сейчас бы с удовольствием выкурила сигарету. Самое время начать. Она хотела было попросить сигарету у старика, но вместо этого произнесла нечто совсем другое:
– Но если он остался в этой Затихе, то в каком же он там виде? Я вам и верю, и не верю. Простите за идиотский вопрос, но он что же, превратился в такую вот нежить бесплотную, о которой вы мне только что здесь так долго и увлекательно рассказывали?
– Увы. Он встретился там с Лилит, женщиной-демоном, бывшей до Евы женой Адама и впоследствии изгнанной из рая. Лилит не всегда может убить до конца, порой она лишь разъединяет душу с телом, и душа продолжает какое-то время жить в астральном существе. Именно оно у тебя на глазах и растаяло. Я понимаю, это сложно осознать, постичь, почти невозможно в это поверить, но это так. Зато твой муж не стал вампиром. Это значит, что его простили там. – Старик ткнул пальцем в потолок и перекрестился, что, по мнению Насти, выглядело после всего им сказаного совсем уж дико и абсурдно. – И теперь непонятно: или он там, в Затихе, окончательно умер, или душа его все еще здесь, на Земле, тогда в теле продолжает теплиться искра жизни, а душа должна найти для себя новое пристанище.
– Это как? В кого-то вселиться?
– Именно! – обрадовался дедушка Горшков и потер свои худенькие холодные ладошки. – Только вот, чтобы проверить все это, нужно тебе поехать в Затиху, найти там нужную избу и взглянуть на тело своего супруга – в каком то есть оно состоянии. Ежели там, прошу извинить меня за такой натурализм, тлен и черви, то, значит, все, конец. А вот если тело лежит нетронутым, как в сказке про Белоснежку или про эту, которая при семи богатырях была, то есть надежда, что и душа где-то обретается. Точнее, в ком-то, и через этого кого-то подпитывает тело жизнью.
– А вы со мной поедете? – Настя очень рассчитывала на согласие старика, на его корыстолюбие, и в уме смело рассталась со всеми своими накоплениями, но тот сразу и категорически отказался.
– Нет, деточка моя добрая, мне туда возврата нету. Я среди людей живу, не среди теней. Ты знаешь, сколько мне было тогда, в сорок третьем? Двадцать семь лет. Вот и считай – мне теперь десятый десяток, а выгляжу я, сама видишь, малость помоложе. Конечно, это результат той моей встречи с черным на пустыре, и ты знаешь, мне отчего-то кажется, что если я вернусь в Затиху хоть раз, то так там и останусь. Ни к чему пытаться войти в одну реку дважды! Заберет из меня черный то, что оставил, когда сквозь меня прошел, а я еще пожить хочу. Нравится мне это занятие. А ты ступай. Ступай и подумай, а нужно ли тебе во всем этом копаться? Здесь простому человеку не справиться, тем более тебе одной. Конечно, если бы в Затихе сейчас тот человек оставался, к которому твой муженек приезжал, он бы тебе помог, но там его больше нет. Сгинул, говорят. А куда, никто не знает. Я тебе так скажу: однажды соприкоснувшись с другим миром, ты раз и навсегда закрываешь для себя возможность жить по-прежнему.