Селеста, бедная Селеста...

Я облазила весь дом в поисках достойной тряпки. Тряпок было навалом, но все эти жалкие клочки не годились для моей цели.

Пришлось остановиться на первоначальном варианте. Тряпка у порога привлекла меня сразу своим размером. При ближайшем рассмотрении она оказалась еще лучше: из плотной мягкой мешковины, большая, но не тяжелая. Тряпка, однако, обладала существенным недостатком. Даже двумя. Каждый в отдельности легко устранялся: скопившаяся за время употребления грязь многократным полосканием, а некоторая жесткость, свойственная данной материи, ошпариванием кипятком. Трудность заключалась в том, что два эти процесса взаимно исключались. Кипяток приварил бы намертво грязь, холодная вода сделала бы смазку на волокнах нерастворимой.

Задача казалась неразрешимой. Проще всего было продолжить поиски другой подходящей тряпки. Но я никогда не искала легких путей. Сложность проблемы подстегнула работу моего предприимчивого мозга.

Я промчалась в кухню, зажгла газовую колонку и, пока вода нагревалась, нырнула в обнаруженную в ходе поисков тряпки каморку под лестницей. Среди прочего барахла каморка хранила на своих полках моющие средства. Нужное мне нашлось в самом дальнем углу. Я развернула обрывок хрустящей от старости газеты и извлекла на белый свет кусок хозяйственного мыла. Мыло изрядно усохло, странно пахло и возрастом явно превосходило меня, но вполне годилось в дело.

Умели делать, однако. Небось лет сорок пролежало, а мылится как новенькое. Я убедилась в этом, растворив находку в извлеченном из той же каморки мятом ведре.

Итак, я растворила мыло в воде приятной для рук температуры (думаю, чуть ниже 60 градусов) и торжественно поместила в раствор тряпку.

Вода мгновенно почернела и покрылась серой пленкой осевшей мыльной пены. Лезть туда не хочется, но надо, я решилась и влезла.

Бр-р... Пожмыхав тряпку, выжала ее, бросила на пол в ванной и потащила ведро из дома.

Утром я обратила внимание на куст красной смородины, гибнущий от тли. Не знаю почему, я уверена, что поливка куста теплым мыльным раствором спасет его от вредителей.

Так это или нет, но в пылу хозяйственного рвения я металась от куста к ванной и обратно, таская за собой здоровущее ведро. Куст растет не сразу у крыльца и даже не у самой дорожки, но на такие пустяки я даже и внимания не обращала.

Тряпка погружалась в ведро снова и снова, я выбегала, расплескивая воду из дома, неслась по лестнице, потом по дорожке, потом по траве к кусту, выплескивала воду, стряхивала рукой пот со лба и устремлялась в обратный путь, грохоча пустым ведром.

Пару раз на грохот выходила Таня. В ее покрасневших от работы на компьютере глазах, затуманенных романтическими грезами, не промелькнуло и искорки интереса. Таня скрывается в кабинете, довольная моей занятостью. Ее устраивает, что я не нуждаюсь в ее обществе.

Очередная смена воды, очередное погружение тряпки. Пристально вглядываюсь в воду, устанавливаю ее достаточную прозрачность и признаю тряпку чистой.

Поменяв воду, приступаю к главному делу — мытью полов. Перво-наперво я тщательно вымыла пол в своей и Лешкиной комнатах. Удовольствие от работы нулевое. Мыть линолеум не фокус. Я делаю это дома ежедневно. Обойдя вниманием остальные комнаты второго этажа, приступаю к мытью лестницы. Тщательно в нескольких водах мою крашеное дерево ступеней, тру резные столбики и полированные перила.

Вот наконец вожделенные широкие, гладко струганные, некрашеные половицы первого этажа!

Время летело незаметно. Я увлеченно ползала на коленях, размашисто водя тряпкой. Половица за половицей приобретали цвет топленого молока. Я, выпячивая нижнюю губу, сдувала с лица пот и прилипающие пряди волос и мурлыкала под нос детскую песенку.

Наверное, это мурлыканье привлекло Кошку. Я не видела, откуда он взялся. Когда я очередной раз подняла глаза от тряпки и окинула взглядом проделанную работу, Кошка уже лежал на влажных чистых досках на левом боку, блаженно щурился и мыл левое ухо левой лапкой. Из-под себя. Я просто со смеху покатилась, увидев, как бедный Кошка напрягает толстое тельце, вытягивает шейку, судорожно дергает головой, и все это вместо того, чтоб просто повернуться на другой бок. Как в анекдоте про китайцев: создает себе трудности, а потом успешно их преодолевает. Кошке мой смех по барабану, знай намывается.

Я задом продвигалась к выходу и незаметно для себя оказалась на крыльце.

Но вот и крыльцо чистое. Я выжала тряпку, аккуратно разложила ее на нижней ступеньке и со стоном разогнулась, отирая с лица пот тыльной стороной ладони.

Послышались редкие хлопки в ладони и веселый голос:

— Браво! Такой чистоты здесь не знали от века.

Я обернулась и сразу встретилась глазами с мужчиной. Его лицо я знала, кажется, всю свою жизнь. Девочкой я мечтала, как приду к нему, красивая, стройная, в необыкновенном роскошном платье. Последние годы я не мечтала о встрече, сознавая ее полную невозможность.

И вот мы встретились. Я стояла перед ним потная, растрепанная, в коротких красных шортах и лифчике от купальника. Конец косы выбился из пучка и упал мне на плечо, по лицу пролегли грязные дорожки, коленки намокли и выпачкались... Я растерялась и расстроилась.

А он стоял в метре от меня. Все такой же красивый, молодой, с ласковыми теплыми глазами, призывной улыбкой.

— Ну вот, пап, это и есть моя Алька, — услышала я и недоуменно взглянула на Лешку.

— Папа? Чей папа?

— Мой, конечно! — рассмеялся Лешка, и он тоже рассмеялся.

«Селеста, бедная Селеста», — тоненько пропело у меня над ухом.

Я покачнулась, Градов шагнул ко мне и поддержал, подхватив выше локтя сильной рукой. Прикосновение мягких прохладных пальцев вызвало новый приступ головокружения и волну дрожи. Боясь упасть, я тяжело привалилась к плечу Лешкиного отца и близко увидела его глаза.

Лешка, недовольно сопя, забрал меня из рук отца и повел в дом, ворча:

— Надо было возиться в такую жару. Хочешь, чтоб было чисто, скажи, я вымою. А то домылась до обморока.

Я действительно пребывала на грани обморока и была благодарна Лешке, оставившему меня на пороге ванной.

У меня стучало в висках и почему-то совсем пересохло в горле. Я боялась взглянуть на Градова и мечтала снова близко увидеть его глаза, ощутить его пальцы на своей коже.

Плохо сознавая, что происходит, я поднялась к себе в комнату. Несколько минут посидела на краю постели, тупо уставясь в стену, оглушенная встречей. Я боялась поверить себе, поверить своему счастью. Он здесь, совсем рядом, сейчас, сейчас я снова увижу его прекрасное лицо, услышу чарующий голос. Мне захотелось плакать, и слезы потекли по щекам, редкие, теплые, какие-то неискренние и ненужные. Чего же тут плакать?! Я перестала плакать так же, как начала — без всякого усилия.

А вдруг он исчезнет, пока я тут рассиживаюсь? — ударило по нервам. Я вскочила, бросилась к двери, вернулась на постель, села, зажав ладони коленями, снова вскочила. Пометалась по комнате, устала, выдохлась, успокоилась, снова вернулась на постель. Теперь я легла и подумала, что надо бы принять душ, а не валяться на постели потной и грязной. Эта мысль подбросила меня пружиной и поставила на ноги. О Боже! Сколько раз за последние годы я представляла себе в подробностях нашу встречу. Почему-то в мечтах действие всегда происходило в торжественной обстановке в бальном зале, в присутствии множества нарядных красивых людей. А я — я самая красивая и самая нарядная! Он поворачивает голову, и я вижу, как от радостного изумления расширяются его глаза! Он обнимает меня, мы кружимся по залу в медленном вальсе, и он говорит мне о любви и счастье. А на деле? Первый взгляд — самый важный, и вот я предстала перед ним потной, растерзанной грязнулей. Перед ним, таким прекрасным, утонченным, полным благородства и достоинства.