Семь лепестков

— Куда пойдем? — спросил Альперович, барабаня длинными пальцами по скамейке.

Он чувствовал себя немного виноватым: ведь именно он обещал, что можно будет вписаться в общагу и там отметить день рождения Онтипенко. У Лени в этот момент были напряги с родителями, и потому он был рад этой идее. Альперович гордился своей способностью вынуждать других людей делать то, что ему было нужно: вот и неделю назад он, как ему казалось, блестяще провел переговоры, посулив обитателям комнаты 244 бесплатную выпивку в обмен на вписку именинника и его друзей. Но тут грянуло 10 ноября, траурные митинги, печальная музыка по всем каналам — и хозяева сдрейфили, сказав, что боятся устраиватьв такой день шумную пьянку, так что и сам Альперович, и Леня с Женькой обломались. Впрочем, на лестнице они встретили Маринку и попытались вписаться к ней в комнату, но тут ее соседка заявила свое твердое «нет» и в результате, захватив с собой маринкиного Криса, они выкатились на улицу. Теперь они сидели и ждали Белова, который вот-вот должен был появиться.

— Может, к Ромке? — предложил Леня.

— Да ну, — сказал Альперович, — он наверное скорбит сегодня. Поставил перед собой портрет Леонида Ильича и плачет.

Марина засмеялась, и Женька поняла, что та страшно ее раздражает. Мало того, что Марина прибилась к чужой компании — так она ни на секунду не переставала тянуть одеяло на себя. В конце концов, Леня, Андрей и она, Женька, знали друг друга десять лет как минимум, и хотелось бы, чтобы сегодня был такой ностальгический праздник, воспоминание о школе, о времени, когда они были молодыми,… тем более, что и траурная музыка, беспрерывно нудящая вот уже два дня, настраивала на элегический лад.

Вот и сейчас — чего она засмеялась. Она же Ромку никогда не видела и не может понять, какая это смешная картина: Рома, маленький крепыш в вечно отутюженном костюме с комсомольским значком на лацкане, рыдает над портретом генсека, сохраняя то же серьезное выражение лица, с которым он вел все школьные собрания.

Впрочем, Женя была готова простить Маринке ее бесцеремонность — потому что Крис, который был как бы ее друг, оказался действительно очень классным. Хайр до плеч, тертая джинсовая куртка, колокольчик на штанине — плюс полный набор системных штучек: расшитый бисером ксивник, шерстяной хайратник и фенечки на запястьях мускулистых рук. Маринка училась в Универе вместе с Альперовичем, а вот Крис был настоящим системным. Его цивильное имя было Витя, но под этим именем его никто, кажется, не знал.

— А если к Лерке? — предложил Андрей.

— Она болеет, — сказал Леня, — я звонил ей.

— А чего с ней? — спросил Альперович.

Женька лучше других знала, что произошло с Леркой, но промолчала. На первом курсе ее подруга вдруг начала стремительно поправляться — и никакие диеты (ни по Шелтону, ни по Грэггу) не помогали ей. Сейчас родители уложили ее в какую-то блатную больницу — едва ли не в «десятку» — в надежде, что удастся хоть что-то изменить. Сама Женька, словно по какому-то неведомому закону равновесия, за эти несколько лет похорошела: казалось ее ноги стали длиннее сантиметров на десять, а грудь неожиданно для нее самой увеличилась на один размер. Может быть, за это следовало благодарить ее активную половую жизнь и сопутствующие гормональные изменения — а может быть, просто кончился подростковый возраст.

Белов подкрался незаметно: с шумом хлопнув по плечу Онтипенко, он заорал на всю улицу:

— Леонид умер, да здравствует Леонид!

— Ты охуел, что ли? — испуганным прошептал Ленька.

Обернувшись на Володю, он так и замер. Сегодня Белов был при полной выкладке: начищенные сапоги, гимнастерка, блестящая пряжка кожаного ремня. Вся его фигура, казалось, сошла с плаката «На страже мира и прогресса» — и только глумливый огонек в глазах давал окружающим понять, что перед ними скорее персонаж дембельского альбома.

Белов бухнул на скамейку зачехленную гитару и спросил:

— Чего ждем?

Альперович в двух словах доложил ему диспозицию.

— Обломись, бабка — мы в пролете, — подытожил Белов. Он с интересом посмотрел на Криса и тоном знатока сказал: — Классный прикид.

— Ну что, — Крис встал, словно не услышав слов Белова, — куда двинем?

— Пошли к Нордману, — предложил Володя, — он дома должен быть.

— Может, позвоним сначала? — сказала Женя, — двушка есть у кого?

Начали шарить по карманам, но кроме трех рублей и дюжины гривеников ничего не нашли. Идею звонить десятикопеечной монетой отвергли как мажорскую, а предложение Маринки нааскать двушку — как слишком утомительное.

— Тут дольше аскать, чем ехать, — сказал Альперович.

Все вместе они загрузились в автобус и доехали до метро. У Лени и Андрея были проездные, но Альперович отдал свой Женьке — не столько из галантности, сколько для того, чтобы не выглядеть мажором в глазах приятелей. В результате он, Крис и Марина прошли по одному пятаку, и Женька даже подумала, что была бы сама не прочь пройти между ними двоими, почти вплотную, как на дискотеке.

Вышли на «Парке культуры» и двинулись к одному из ближайших переулков. По дороге Белов рассказывал фольклорные армейские анекдоты, выдавая их за случаи из его недавней службы. Марина слушала с интересом, Крис кривился, а Леня с Андреем то и дело шепотом обсуждали, достаточно ли они купили бухла в «Балатоне» или надо еще зайти в винный.

Как Женя и предчувствовала, дома Нордмана не оказалось.

— Хуйня, — провозгласил Белов, — надо его подождать, он скоро будет. Тем более все равно лучше места мы не найдем.

Некоторым образом он был прав: Поручик жил в старом доме, с двумя лестницами — и если войти через черный ход, то можно было сидеть так, что сквозь маленькое оконце были видны подступы к его квартире, в то время как собравшихся на черной лестнице заметить было нельзя.

Леня скинул куртку и предложил Женьке сесть на нее. Марина посмотрела на Женьку с легким презрением и уселась на пыльные ступеньки в своих давно не стиранных джинсах. Крис сел рядом с ней, Альперович примостился на ступеньку ниже. Белов и именинник достали бутылки.

— С бездником тебя, — сказал Крис и, сняв с руки одну из своих бесконечных фенечек, надел ее на руку Лене.

Женька вытащила из сумки кассету «Sony», на которую сама записала последних «смоков», Альперович выдал какую-то завернутую в газету папку, заговорщицки сказав: «Дома развернешь», — Белов сказал, что его подарок будет потом, а Маринка поцеловала именинника в губы.

Первую бутылку пустили по кругу.

— Хороший вайн, — сказал Крис.

— Боже мой, какую же дрянь я пил в армии, — заметил Белов и сел на ступеньку рядом с Женей.

— А я вот в армию не ходил, — сказал Крис, — я в крейзе косил.

Женька подумала, как это здорово: не пойти в армию, выбрав вместо этого сумасшедший дом.

— Ну и как там? — спросил Альперович, — аминазином кормили, как генерала Григоренко?

— А что, генералы тоже косят? — хихикнула Марина, а Белов в этот момент снова завладел бутылкой и сказал, что надо выпить за покойного генсека.

— А еще лучше — каждому в его память рассказать по анекдоту.

— Мой любимый, — сказал Леня, — это про то, как вампиры волокут Леонида Ильича, а один другому говорит: «Ну как, за стаканами пойдем или здесь горло прокусим?»

— А тот отвечает, — подхватил Альперович, — «Ты что? Как можно? Пять звездочек — из горла?»

— Кончай стебаться, — сказала Марина, — все-таки человек умер.

— Тем более что и Героем он был, кажется, шесть раз, — сказал Белов.

Первая бутылка быстро кончилась, принялись за вторую. Альперович расчехлил беловскую «Кремону» и тихо настраивал ее в углу, перебирая струны своими длинными пальцами.

— Может, не стоит? — спросил Леня, поправляя очки, — ведь люди сбегутся.

— На хуй, — сурово сказал Андрей и, ударив по струнам, шепотом запел «Дай мне напиться железнодорожной воды». Этим летом он был в Питере, переписал себе кассету «Аквариума» и теперь пел только Гребенщикова.