Сентябрь
Шрифт:
Ноэль стиснул зубы, но потом все-таки произнес речь, состоявшую из восьми или самое большое двенадцати слов. Из них три поняли все: «Та страфствует Польша!»
— Вивляфранс, вивляфранс! — закричали в толпе. Посол улыбнулся и исчез. Публика продолжала кричать.
Кричали бы, вероятно, еще долго, но вернулся лакей и сказал своим помощникам:
— Allez, on va cacher les tapisseries, laissez ces pauvres diables! [58]
— Господа! — сейчас же подхватила Гейсс. — Довольно, у них тут тоже важная государственная работа. По домам!
58
Ладно!
— По домам! — затрубил Кулибаба. Толпа пришла в движение, еще немножко покричала «вивляфранс», но второй хор начал скандировать «по домам» и быстро взял верх. Люди медленно поплелись через парк Фраскатти на Вейскую. Всего полчаса постояли возле посольства, а этого оказалось достаточно для новой порции утешительных «сластей». Теперь говорили, будто французы прислали авиацию — от двухсот до тысячи бомбардировщиков. А по пути — трах-тарарах по Берлину; потом они возьмут бомбы в Люблине и в Бялой и полетят назад через Берлин.
Гейсс слушала эти сказки со смешанным чувством — облегчения, оттого что у нее есть верный помощник, фантазия народа оправдывает ее надежды, и гадливости, вызванной пресыщением, как бывает у ребенка, который объелся шоколадными помадками и его тошнит при виде украшенной цветочками бонбоньерки от Веделя. Кулибабе очень хотелось услышать ее авторитетное мнение.
— Как насчет самолетов, вы не шутите?.. Что скажет самое просвещенное лицо?.. Польская Женевьева Табуи!
Ему ответили сирены.
10
На этот раз первая волна налетела еще до того, как умолкли сирены. Четыре черные тучки загрязнили ситцевую голубизну неба, и тотчас рядом с ними появились четыре другие, словно по небу мчалось, оставляя следы, большое животное с грязными копытами; застрекотала зенитная батарея в Гоцлавеке. На улицах люди бросались врассыпную, прижимались к стенам домов, прятались в воротах, воем сирен и моторов их сдувало как ветром; на мостах солдаты стегали кнутами рыжеватых лошадок.
Грохнуло у мостов со стороны Праги, лошадки пустились галопом. Длинноствольные орудия раскачивались в такт гигантским ямбам — удар и взрыв, удар и взрыв. Застрочили пулеметы, их трескотня, перебиваемая раскатами грома, казалась по-домашнему безопасной, как стук швейной машины.
Вой в небе нарастал, приближался, его не удалось ни заглушить, ни отогнать земным шумом. Задрав голову, можно было различить в голубых облаках, уже насыщенных этим воем, черные, очень мелкие ядрышки. Они медленно надвигались на город, и город перед ними замирал, распластывался, втягивал голову в плечи.
Геня Кравчик сперва побежала домой — она еще не успела привыкнуть к ужасному вою сирен, инстинктивно искала, где бы от него укрыться, и ей казалось, что лучше всего быть поближе к Игнацию. Правда, в комнате ей нельзя было распускаться, и, чтобы как-то оправдать свою бледность, дрожь, блуждающий взгляд, Геня по старой привычке стала бранить хозяина, издеваться
над его скупостью, рассказывать о нем анекдоты.Потом супруги повздорили. Еще несколько дней назад Игнаций решительно, раз и навсегда попросил не переносить его в убежище; Геня даже не возражала, она не очень-то верила в надежность перекрытий их подвала. Сегодня, однако, Игнаций к ней пристал, чтобы она спустилась в убежище. Действительно, сирены гудели дольше, чем обычно, похоже было, что предстоит серьезный налет.
Сирены выли отчаянно, пронзительно, а Кравчики уже минут десять спорили. Геня заупрямилась и не пошла в подвал. Назло Игнацию она заявила: если от нее этого требуют, то она пойдет, но только не в подвал, а на чердак. Игнаций возражал не особенно настойчиво, однако достаточно для того, чтобы Геня поставила на своем.
Она дрожала от страха, поднимаясь по темной грязной лестнице. С четвертого этажа ей навстречу спускалась бабушка Бульковская с тремя внучатами; старушка уговаривала Геню вернуться: наверх уже пошла наша Лоня, это хорошо для молодых, а мы с вами…
— А я что же, старая? — крикнула Геня, и эта новая вспышка уязвленного самолюбия после стычки с мужем словно подтолкнула ее; она быстро поднялась по прогнившей лестнице, которая вела на чердак.
Там было душно, пахло высохшей глиной. Наклоняя голову, чтобы не стукнуться о раскаленную, как сковорода, железную крышу, обходя торчащие балки и доски, стропила и трубы, Геня шла на звук голосов в противоположный конец чердака, где виднелись человеческие фигуры. «Лишь бы вместе с людьми, — убеждала она себя, — с людьми и страх не так страшен».
Впрочем, их было только двое. Драпалова, женщина нестарая, но измученная пьяницей мужем, казалась еще более хрупкой, чем Геня. С ней был Енчмык, товарищ Игнация; он тоже работал у Бабинского и Гелерта, а сегодня случайно оказался свободен. Енчмык просунул голову в слуховое окошко, смотрел на небо и сообщал Драпаловой, что там происходит.
Последние несколько шагов Геня почти бежала, чтобы скорее присоединиться к ним. И как раз в этот момент раздался грохот. «Бомбы!» — подумала она, по-мертвев, и испуганно вскрикнула; Драпалова услышала и обернулась.
— Ах, это вы, вот хорошо! А мы тут одни, без вас мне как-то не по себе.
— Бомбы!.. — начала Геня.
— Нет, зенитные пушки, — боязливо, но вместе с тем уверенно возразила Драпалова. — Бомб еще не бросали.
Геня с удивлением и завистью посмотрела на нее. А Драпалова тут же схватила Геню за руку: летят! Енчмык втянул голову в плечи, поджал узкие губы и вслушался в звуки, доносившиеся с грохочущего городского неба. Геня отступила на шаг от окошка. Страх стучал у нее в груди, она проклинала себя за то, что, как всегда, не послушала мужа и не пошла в подвал.
Дом задрожал от четырех громовых раскатов, и одновременно оглушительно загремела железная крыша.
— Попали! — пискнула Драпалова.
— Вацек! — раздались на крыше восхищенные голоса. Енчмык с таким видом, словно он собирался прыгнуть в холодную воду, высунул голову в слуховое окошко; он что-то кричал, и ему в ответ тоже кричали. Енчмык быстро обернулся.
— Снова бьет артиллерия возле вокзала, поэтому такой шум.
— Вацек, вернись! — закричала Драпалова. — Вернись, а то отцу скажу!