Сентябрь

Теперь сквозь гул пушек, сквозь грохот железных листов, по которым стучали чьи-то башмаки, стало слышно отвратительное завывание; в нем можно было различить два тона — высокий и чуть пониже, словно кто-то тянул: «Ээу-ээу-ээу», — однообразно, как при зубной боли. И вскоре всем троим уже мерещилось, что и у них заныли зубы, а может, даже не зубы, а голова, все тело. Маленькая худая Драпалова прижалась к Гене, стиснула ее руку, Геня, беззвучно шевеля губами, молилась своей покровительнице святой Геновефе, а потом подумала, не лучше ли помолиться святому Флориану; он, как известно, охраняет от огня. Енчмык позеленел. Все прислушивались.

Долгими были эти две минуты, пожалуй, самыми долгими в жизни Гени. Она успела бог знает что наобещать святым. Поклялась, что будет слушаться мужа, что не поддастся внезапным вспышкам гнева и прежде всего станет бороться с главным своим грехом — гордыней. В течение нескольких секунд вой все усиливался, и тогда при каждом ударе сердца казалось, что вот-вот упадет бомба. Потом, когда ожидание несколько затянулось, появилась бледная тень надежды: может, на этот раз пронесет? Еще минута. Вой стихает, стихает! Геня отчетливо это слышит, но боится сказать вслух — еще сглазит! Костлявые пальцы Драпаловой, впившиеся в ее руку, разжимаются. Енчмык подходит к окну — ушли.

Ах, какое облегчение! В окне появляются три улыбающихся лица. Драпалова накидывается на своего Вацека:

— Слезай сейчас же!

Парень сразу становится серьезным:

— Всегда вы что-нибудь придумаете, мама!

Веснушчатый Антек Нарембский, брат Стасика, самый большой озорник на всей Охоте, строит над головой Лони Бульковской рога из пальцев и уверяет, будто это модная прическа. Клочок неба над головами ребят тоже повеселел. «Сбегаю к Игнацию, — думает Геня, — не так страшен черт…»

— Ну, конец, — говорит она Енчмыку. — Мы свое сделали…

— Подождите, Геня, — бледно улыбается Енчмык. — Отбоя еще не было.

— Как это? Они ведь улетели…

— Тихо! — кричит Вацек, отскакивая от окна.

Не для того ли была дана передышка, чтобы страх вернулся с еще большей силой? Теперь они сразу услышали знакомый вой. Начинает бить артиллерия. Во флигеле звенят стекла, раза два стукнули по железу запоздалые осколки. Вой растет.

— Четыре, четыре сразу! — вопит Вацек.

— Ой, пятый, там сзади, высоко! — пищит Лоня.

Вой. Не такой, как раньше: теперь словно со свистом лопается струна, и тут же удар; дом дрожит, будто его трясет лихорадка.

— На Груецкой, за шлагбаумом! — кричит Антек. Лопается сразу несколько струн, удары следуют один за другим; то ли стало жарче на чердаке, то ли просто так кажется в этом вое и грохоте.

Драпалова закрыла глаза и прислонилась к дымоходу.

— Летят, летят! — Глупая жеребячья радость охватывает ребят на крыше. — Видишь, сбоку крест, это свастика…

— «Мессершмит», — говорит кто-то из них.

— Да где же! Те истребители, а это бомбардировщики.

— Тише, вы! — кричит Геня, ей кажется, что их громкие голоса могут привлечь внимание летящих чудовищ.

— Вацек, тише! — подхватывает Драпалова.

Енчмык нервно потирает руки, и даже этот жест раздражает Геню, ей хотелось бы прижаться к стене, исчезнуть.

— Ушли! — кричат с крыши. — На Окенте, нет, на Раковец!..

На этот раз никто не испытывает облегчения, ведь уже известно, какое оно непрочное. Несмотря на недавние клятвы, Геня снова сердится:

— Что такое, почему здесь так мало народу?

Драпалова объясняет:

— Муж на работе.

— А Малиновский? Столько тогда наболтал…

— Он еще до войны уехал куда-то в Познанское воеводство.

— А Рачкевич?

Драпалова не успела ответить: опять! Теперь даже удалая тройка на крыше притихла. Молчание ребят особенно пугало женщин. Прижавшись к дымоходу, они слушали, как воет небо. Геня больше не молилась: все, что она могла принести в жертву святым, она пообещала во время первого приступа страха.

— Много, — процедил Енчмык.

— Вацек! — тонким голосом позвала Драпалова.

О чудо! Загрохотало железо, и в окне появилось курносое лицо юного Драпалы.

— Поди сюда сейчас же!

— Вы всегда, мама!.. — начал он без всякой уверенности. — Много их, черт подери, штук двенадцать…

Беззащитные люди ждали своей судьбы. На этот раз недолго. Сперва донеслись отрывистые стоны летящих бомб — и тут же грохот. Целый океан стонов, целый каскад ударов.

— Бьют по вокзалу! — крикнул Вацек.

Он выпрямился, женщинам были видны только его ноги, но от окошка он теперь не отходил, словно близость матери хоть как-то его защищала.

Грохот усиливался. Двенадцать! Геня уже не надеется на спасение. Надо бежать к Игнацию. Но как объяснить Драпаловой, что ею движет не обычная бабья трусость, что она ищет смерти вместе со своим стариком, стало быть, только более легкой смерти, более легкой. К Игнацию, к Игнацию, скорее, пока бомба… Он там один-одинешенек, пошевелиться не может… Но и она не может двинуться с места, не может сбросить руки Драпаловой со своего плеча.

Страх, приумноженный раздиравшими ее чувствами. Когда видишь свою близкую гибель, вспоминаются отрывочные картины далекой молодости: Беляны в духов день, вишневое дерево в цвету, их первый с Игнацием собственный угол, чудесное исцеление Казика от скарлатины. Убогие радости всплывают в ее памяти. И жалкий итог: прожить такую долгую жизнь для того, чтобы теперь…

Визг — ах! Вопль Драпаловой. И грохот такой чудовищный, что его, пожалуй, даже не слышишь, а только чувствуешь всей кожей. Дымоход за их спиной качается влево и вправо, как трамвай на повороте. На противоположной стороне двора со звенящим стоном посыпались стекла. Крик ребят на крыше:

— За углом, за углом!

Темно — в окне появляются длинные ноги Лони, задравшееся платье.

— Скорее! Не копайся! — мальчики сталкивают ее вниз.

— Вацек! — Драпалова схватила Лоньку за пояс, ткнет и кричит:

— Вацек, что с тобой?

Мальчики прыгают один за другим.

— Вацек! — бросается к сыну Драпалова.

— Оставьте, мама! — Вацек отталкивает ее руки. — Скорее, обвалился дом на углу…

Их порывистость передается всем. Геня, спотыкаясь на неровном накате, с чувством облегчения покидает проклятый чердак, топает по лестнице, вбегает в свою квартиру. Игнаций лежит, подушка у него сбилась на сторону, он улыбается ей: