Сентябрь

Слизовский вдруг стал серьезен, выслушал общие соображения Ромбича и при первом выводе относительно армии «Пруссия» поднес руку ко рту, а взгляд словно обратил внутрь себя, что-то ища в памяти.

— Интересно! — заметил он, когда Ромбич хлопнул потной рукой по столу, как бы скрепляя печатью свою отставку. — Интересно! Я уже во второй раз сегодня слышу об этом плане!

— Ну!

— Нам донесли о генерале Кноте. Будто он тоже призывает: за Вислу. Будто еще до пятницы следовало удирать, до войны сразу занять позиции на Висле и Нареве. Сегодня кое-что еще можно спасти, а послезавтра уже останутся только обломки.

— Что же, он авантюрист, но с головой…

— Да-а-а, — протянул Слизовский. — С головой…

— Что такое?

— Да, ничего… Ничего особенного…

— Ну, давайте! — крикнул Ромбич. — Мне некогда!..

— Разве вы, пан полковник… Разве у вас…

— Ну!

— Ничего… э… ничего не пропало?

— Как это — пропало?

— Ну, может быть, чего-то не хватает в вашем кабинете. Каких-нибудь бумаг, документов?

— Вы сошли с ума?

— Нет, пан полковник.

— Вы сошли с ума! Здесь ничего не пропадает. Я почти не выхожу из комнаты. Вы забываетесь, капитан!

— А до войны? В понедельник, в среду?..

— Ничего…

— Гм… — Слизовский достал портсигар. — Разрешите? — Он закурил. — Генерал Кноте особенно интересуется армией «Пруссия» и великолепно информирован о составе, о районах сосредоточения, о сроках готовности…

— Ну и что из этого? По приказу маршала я информировал его и Поролю…

— Да. В общих чертах, понятно. Общие оперативные принципы, не правда ли, пан полковник?

У Ромбича по спине пробежала холодная искорка, слегка кольнула в области сердца и исчезла. Что же это? Ромбич еще не успел признаться маршалу в своем банкротстве, а этот офицерик уже позволяет себе допрашивать его? Словно в предсмертном озарении, Ромбич увидел себя после того, как его лишили ореола легенды: сын аптекаря из Вельска, продажная шкура, примазался к легионам, пролез в военную академию, когда ее еще только создавали, подхалимскими речами о мнимых победах при отступлении третьей армии в 1920 году из-под Киева добился милости некоего генерала Рыдза.

Он как бы увидел себя назавтра после сегодняшнего разговора с маршалом: к чертовой матери, в распоряжение командующего BO-I [60] , а вернее, в распоряжение — на это больше похоже — контрразведки…

Ромбич вскрикнул, как человек, которого во сне душит кошмар, — так же отчаянно, так же дико, с тем же не вполне осознанным намерением криком отогнать призрак.

Кошмар исчез; Слизовский выпрямился на стуле и снова заглянул в глаза Ромбичу, покорно ожидая более вразумительного продолжения разговора.

60

Военный округ.

— Я отказываюсь! — хрипел Ромбич. — Давайте все сразу, карты на стол… к маршалу… уничтожу…

— Так точно, пан полковник. Приказ, прошу извинить…

— Говорите!

Слизовский наконец сказал:

— Агентура донесла, что генерал Кноте имеет в своем распоряжении документы о диспозиции армии «Пруссия». Бумаги не удалось ни сфотографировать, ни описать. Агенты опасались демаскировки, — Слизовский теперь говорил со всем профессиональным щегольством, — боялись вспугнуть генерала. — Снова расшаркиваясь, капитан объяснил: он, мол, хотел уточнить, мог ли Кноте воссоздать эту диспозицию на основании разговора…

Ромбич вспомнил: он действительно обнаружил пропарку, за несколько дней до войны. Диспозиция армии «Пруссия», ordre de bataille [61] , довольно подробный. После разговора с Кноте Ромбич дал ему бумаги в руки, и тот очень внимательно изучал их несколько минут. Ромбич намеревался добавить: «Ведь именно Кноте должен был принять командование этой армией», — но промолчал, чтобы не получилось, будто он оправдывается.

— Да, да-а-а-а, — Слизовский кивал головой и вдруг брякнул, вперив взгляд в Ромбича: — Украл?

61

Боевой порядок, распоряжения главнокомандующего перед началом кампании, касающиеся распределения войск и их расположения (франц.).

Ромбич развел руками, испуганный и счастливый одновременно: значит, теперь есть возможность отплатить Кноте за давешний скандал так, что старик до самой смерти не забудет. Но он тут же помрачнел, потому что все вспомнил:

— Нет, не украл. Бумажка позднее была у меня в руках…

— Ах, так? Значит, не пропала?

— Пропала уже после его ухода.

— Стало быть, все-таки пропала?

— Это значит, — поморщился Ромбич, — что я сжег ее, по сути дела, она была не нужна.

— Вы ее сожгли, пан полковник? Точно?

— Еще что! — взревел Ромбич, криком пытаясь заглушить свою растерянность. Слизовский снова пошел на попятный:

— Все в порядке, вопрос ясен. Только вот Кноте… Хватило ли ему времени, чтобы записать эти данные?

— Но откуда же? Я все время был рядом с ним; он читал, да…

— Значит, восстановил по памяти. Для чего?

Ромбич пожал плечами:

— Может быть, он еще рассчитывал, что примет командование?

— Нет, он сам тогда заявил, что отказывается. — Слизовский хлопнул себя по колену. — Пан полковник, я свое сделал. Какие последуют распоряжения в отношении Кноте?

— Ну… — Ромбич заколебался, — наблюдать…

— Теперь, во время войны, у нас столько работы…

— Ну ладно, что же тогда делать?

— Конечно, наблюдать. Только ведь…

— Арестовать?

— Я не о том… — вздохнул Слизовский. — Речь идет об общих директивах. Может получиться беспорядок. Формальности… А тут у нас очень подозрительный человек… Одна фамилия… — Он спохватился: — Триммер тоже звучит не по-польски, — и быстро заговорил о другом: — Если бы найти что-то новое, какую-нибудь серьезную улику, или на самом деле держаться бюрократической линии — арест, следствие? Теперь, во время войны?.. При ситуации, которая столь быстро меняется… — Слизовский повысил голос и произнес почти проповедническим тоном: —…меняется благодаря таким людям, как Кноте!..

Они смотрели друг другу в глаза. Ромбич закусил губу и встал.

— Каких же улик вы ждете?

— Ба! Пан полковник, не поймите меня неправильно. Ваша репутация… скромность… переутомление…

— Вы собираетесь говорить обо мне или о Кноте?

— Да ведь план Кноте, бегство за Вислу… Как-то не очень… в контексте той бумажки. Надо обдумать, не было ли это им… не было ли на руку немцам… Иначе зачем бы Кноте лез с нею и разглашал ее? Он еще имеет доступ к Верховному командованию… С ним еще кое-кто считается… значит, чтобы подорвать волю к обороне именно в нервном центре, именно в мозге…

Ромбич теперь смотрел сверху вниз на Слизовского, и тот тоже встал, но выдержал взгляд Ромбича:

— Вы понимаете, пан полковник, уже три дня немецкие бронетанковые силы действуют во всю свою мощь… Их темп должен теперь несколько замедлиться: один только ремонт машин, подтягивание баз… Из Ченстохова мы получили сигналы, что целая колонна моторизованной артиллерии с утра стоит, дожидаясь бензина… Также и пехота, утомленная наступлением, положим, под Серадзом. Это не пустяки — за три дня с боями пройти пешком восемьдесят километров… Значит, с нашей стороны оторваться от противника как раз в этот момент… вместо контрударов…