Покуда восклицанья я ставил на листках, покуда воскресала безрукость в рукавах, мне женщина писала, писала второпях: «…подумаешь, калекша! Истории грехи… Без рук, конечно, легче. А в две руки? Понять ли вам, мужчинам, что в наши дни нам руки для зашиты безрукости даны. Блукая в трех березках, вминая снежный наст, нас ищете — в Милосских, в нас ищете — не нас. Я понимаю — наши руки коротки, и мы Милосских младше на две руки. В рифмованном апломбе мы с нею не враги, но пусть она попробует Венерой — в две руки!..»
5
Я представил Ее, еще не найденную, в пещере на острове Милосе. Сколько она прожила под землей? Сколько поэтов лишилось стихов о ней? Под тронами, под топотом воинов, под кандальным звоном рабов она была как зерно, и две — еще существующих — руки в два белых побега тянулись наверх,
и собственной не
ведал мир бедноты… И был ее макетом образ чистоты! Здесь меркнет березняк. Ее не переснять. И не зарисовать. Осталось — постигать! Что Кант или Катон? — ораторы благие… Была пещера — ртом, а языком — богиня! Так это твой двойник земной — твои черты — живет во мне, дурит, богиня красоты? Так, значит, это ты сквозь толщу лет и скалы мне ступни обжигала, богиня красоты?!
6
Молчите, неверы! Я знаю тот клад, где руки Венеры безмолвно лежат! Они суверенны. А рядом лежат с руками Венеры руки солдат?. Так корни деревьев, пошедших на слом, веками вдовеют под материком. Но чтоб не распасться на материки, мир взят в десять пальцев, в две белых руки! Довольно придумывать, советы давать… Не лучше ли руки свои отыскать? Смешны все затеи. Не смейте копать! А если я в землю сойду, то затем, чтоб руки Венеры поцеловать!
1969
Могила Пиросмани
Склоняюсь, Мцхета, к твоему плечу. Я сбился с ног, прошу тебя, как маму, скажи мне: где могила Пиросмани? Могилу Пиросмани я ищу. Ты, лунный медвежонок на бревне, вы, к водопою скачущие лани, где похоронен Нико Пиросмани? — скажите мне. Я сбился с ног. Все спутано. Все скомкано. Как стрелку размагниченного компаса, меня кр ужит. Я ошалел от буден. Могилы нет. И никогда не будет! Художнику могила не нужна! Безденежны, бездомны, безобидны, приставка «без» и в смерти им верна — они бессмертны, — значит, безмогильны! Но если повстречается сирень, вы к ней чело горячее приблизьте, вы знайте — это прорастают кисти художника, худого, как свирель…
1965
Каракумские ритмы
Каракумы, Каракумы… Проклинаем рюкзаки! Мы идем по Каракумам, и за нами ишаки. Нас двенадцать робинзонов, нам плевать на горизонт — в Каракумах горизонты закруглились в колесо! Я обуглился, как ящер или доменная печь, я могу — как спичкой — пальцем саксаула куст поджечь! С миражами нету сладу — в миражах вода бежит… Дайте нам по автомату — расстреляем миражи! Но бубновым барабаном Каракум лежит, багрян. Наши ноги барабанят в этот вечный барабан. И невиданным обманом, миражом в тиши песков поплыла под барабаны эта песня ишаков: «…по Каракумам с грустной думой натощак шагал ишак, шагал, угрюмый, кое-как, пустыня жжет, как сковородка на огне, а по спине гуляет плетка, по спине, вот так веками, ишаками, по пескам возили грузы, доставалось ишакам, меня гоняли, и впрягали, и пешком, и потому меня прозвали ишаком, ах, путь-дорога без дороги нелегка, кто пожалеет хоть немного ишака, на мне, поверьте иль проверьте, столько ран, и бьют по шкуре после смерти в барабан…» Но мы добрались до воды. Мы пили. Нам сводило скулы. И под абстрактным саксаулом легли — ни живы ни мертвы. А я вступил на караул, такой нелепо обязательный. Спит Каракум… Мой нос, как мул, навьючен черными глазами.
1965
Соло на флейте
Я предан, как правда, я холост, как холст, я шарф твой хватаю, как ящеркин хвост, но ты ускользаешь в московское лето, в звенящую клетку — в полуночный дождь, и выслушав всю телефонную ложь, я черную трубку повесил за это! Как любят поэты — не любят поэтов. И в звездных постелях, подобные флейтам, поэты лежат.. Прибеги, принесись, любимая — мой сумасшедший флейтист! Пускай обожжет твои оранжевый рот мой флейтовый, мой фиолетовый рот! Четыре стены четвертуют поэта. Четыре стены, как четыре портрета, с которых сбежала, не ведая риска, натурщица, ящерица, флейтистка…. И выцвела б музыка в седенький волос, но нас выручает наш внутренний голос — он бьется, как в флейте дыханье флейтиста, и льется мелодия чисто-пречисто… Мой внутренний голос — горячая льдинка. Да здравствует тот музыкант-невидимка, который во все неудачи на свете играет на флейте, играет на флейте! А женщина мокрой Москвою идет. Зеленая ящерка… Хвост отрастет… Но ночью ты вместо коричневой флейты сжигаешь одну за другой сигареты…
1966
"Эта
женщина далеко-далеко"…
Эта женщина далеко-далеко, этой женщине живется нелегко. Большерукая, как снежный человек, ждет меня она, наверно, целый век. У нее была тяжелая коса, звездной полночью наполнены глаза, от таких вот, от таких вот, как она, было Пушкину и Блоку не до сна. Вот таких рублем задаривал купец — красотою раззадоренный скупец, а ямщик сажал с собой на облучок… Я навек ее глазами облучен! Эту женщину я часто обижал, не сказав ни слова, ночью уезжал, и летела под колеса поездам, как ее слеза — падучая звезда… По планете я мотаюсь как шальной, забываю эту женщину с другой, мне как мальчику прозрачно и легко… Но однажды ради той, что далеко, я всем женщинам планеты изменю, на второй этаж взбегу и позвоню и предстану, словно чудо из тумана: — Здравствуй, мама…
1962
Декабрьская метель
Для дворника беда — дороги занесло, и дворника метла похожа на весло. Шоферу не везет, автобус без дверей по глобусу ползет, как синий муравей. И маленький цыган в дырявом пиджачке стоит как истукан в прохладном кабачке. С кондукторшей до слез флиртует постовой… Циркач, отклеив нос, несет его домой. Татуирован снег протектором колес. А лес, пронзая снег, торчит как рыбья кость. Среди ночных людей жонглирует огнем метель, метель, метель — невидимый жонглер. Прости меня, прости — в метели городской я не могу постичь твой белый гороскоп. Где раньше ты была, где ты была вчера? От снега ночь — бела, метель в ночи — черна. Но это все пройдет, снег дворник уберет, и, рассмешив до слез, циркач приклеит нос. А месяц — краснолик — над городом повис, как петушиный крик — головою вниз…
1970
Итальянские фрески
1. В Риме теней
Риму не спится, Риму неможется, Риму неймется, и Колизей — словно на полном ходу заторможенная карусель! Аппиевой дорогой, сбивая тени рабов, мчатся влюбленные в автомобилях. Спит продавщица цветов, как продавщица цветов в шестнадцатом веке — не различишь, где цветы, где цветочница. Связь между ними не перережут рядом лежащие мокрые ножницы. Кентавром, расчлененным на коня и возницу, под фонарями площади Испании старинный фиакр, фиалками пахнет вода в фонтане Треви, и в каждом, кто в воду бросает монетку, я вижу желанье вернуться к античному, слиться, стать кентавром — как некогда конь и возница. И, сидя на остывшем капитолийском камне, я понимаю Рим нынешний как гипсовую маску, снятую с запрокинутого лица Рима бывшего… Конь и возница. Цветы и цветочница. Рим настоящего — в Риме теней. Чем это кончится? Люди и ножницы. Острые ножницы. Возраст людей…
2.Снится Блок
Отель «Европа». Нет номеров. Туристы. Топот. Обрывки слов. Философ. Фокусник. Пара калек. Студент из Оксфорда. Циркачка. Клерк. Но в этом месиве мой сон глубок. Как будто — лестница… Как будто — Блок, надо мною, спящим, светлым-светло, склонилось вещее его чело. Слова несвязны — сплошной намек. Помню в две краски — полночь и Блок. Во сне подробностей не удержать, но только помнится — он стал взлетать легко, спокойно, как бы сквозь снег, сквозь стены комнаты, сквозь спящих всех кретинов, гениев, студентов, комиков, над чьим-то гербом, над чьим-то комиксом, над чьей-то вышитой свадебной скатертью — как нечтовысшее, что мы утратили, над ложной фразой, над пошлым нимбом, над римским рабством, над рабским Римом, над всем отелем, над всей Европой светло взлетело виденье Блока священным знаменьем высокой совести… Алло, Европа, замедлим скорости, не зря над веком в звездах высоко сквозь сон, сквозь ветки — знаменье Блока. Тот сон вещественен, поскольку Блок, когда исчез, обронил цветок…
3. Десятый круг
Пекло адово стоит. Стадион. Чем сегодня угостит марафон? Стадиону — подаянием в ладонь — денди, девочки — подделки мадонн. Вот он, лидер! Мимо литерных рядов, мимо судеб, мимо судей, мимо слов. Смысл жизни — все круги, круги, круги. Смыслишь истину — беги, беги, беги. Если честно — разве это марафон? Если честно — это форма, это фон современный — лепта, времени вина. Это Дант переодет в бегуна, если честно разобраться в хламе цифр, Уголино, Бонифаций, Люцифер, вы, Франческа, вы, Паоло Малатест, если честно — вы несете прежний крест, прежний облик современного лица, нет Божественной комедии конца, Санта, встаньте, отряхните пыль с колен вон под вами кружит метрополитен, повторяя каждый жест и каждый круг, повторяя то, что лепит в глине друг. Пара адовых немыслимых систем — марафон кружит и метрополитен. Где Вергилий? Ноги — гири. Помоги. Мы живем в десятом круге строже. Под глазами расплываются круги беговых дорожек…