Серебро

1974

Начало

Пять градусов тепла. Мимоза в целлофане. Столешников опустошил твой кошелек. Тебя не знают здесь, тебя не целовала фортуна никогда — ты юн и большерост. Столешников? — скорей, по тону перебранки, Скворешников назвать годится, например, так произносят лишь скворцы да итальянки вальсирующее «эль» и праздничное «эр». В искусстве нет чинов и не бывает лычек. Вгони-ка переулку под ребро кинжальную строку — и заработай кличку за нищету и дар — московского Рембо! Мир падок на весну, что кот на валерьянку. Прекрасен твой кортеж — нечесаные псы. Снимай, Столешников, снимай с плеча шарманку— разбухшие от медной музыки часы. Весталка юная в муслиновом Мосторге, неосмотрительно высмеивать любовь — все улицы уже ему целуют ноги асфальтами — сквозь дыры мокрых башмаков. Ты знаешь хорошо — нет Музы кроме Музы. Погасло фонарей дешевое драже. И как бильярдный шар, подрагивая в лузе, просвечивает мир в твоей душе!

1975

Ночлеги у друзей

Судьба поэта, как всегда, заносчива… На раскладушках, надувных матрацах, скитаясь по друзьям в моих мытарствах, какие ночи я провел, какие ночи! Какие сны дарила мне вокзальная скамья! На Белорусском как спалось! Я, видно, проглотил земную ось, иначе бы сломался, разбазарился. И каждый раз, минуя Белорусскую, монетку оброню, чтобы никто, как молодость моя в заштопанном пальто, не просыпался голодно и грустно. Ночлеги у друзей — на стульях и кушетках, на стареньких шинелках, тюфяках… Пускай считают, что мы ходим в чудаках, зато мы светим дальше, чем прожектор. Какой же должен я в себе найти источник света, когда, еще не знача ничего, я спал на письменном столе поэта, укрывшись жарким замыслом его!

1982

Два стихотворения с одинаковым началом

I

Ночью лежа на спине, лицом к звездам, я понимаю — как я вас люблю, я перекатываю во рту, как дети — карамель, три сладких слова: я Вас люблю, я люблю Вас, Вас я люблю… За что? — если бы меня заставили глотать раскаленные угли, я все равно не сказал бы — за что. У меня не было времени спрашивать себя об этом — так сразу я Вас полюбил. И когда я вижу Ваше лицо со слезинкой на щеке и одновременно с улыбкой, я ничего не могу Вам сказать, потому что не понимаю — Вы теряете улыбку или перестаете плакать, и три слова царапают мою гортань и душу — я Вас люблю. Что еще Вам сказать — Вашей улыбающейся слезинке? Я, наверно, похож на заводную игрушку, повторяющую одно и то же. Может быть, когда-нибудь полюбите и Вы меня. Но сейчас не об этом. Сейчас о том, что, шурша мокрыми от росы джинсами в прожженном звездами свитере, я взбегаю по скрипучим ступеням и в комнате, заваленной черновиками моих стихов и романов, я обнимаю старый, пахнущий листопадом, глобус и повторяю, прижимаясь щекой к Тихому океану: я Вас люблю, потому что нет у меня другой возможности обнять все Человечество, похожее на капризного ребенка, улыбающегося и со слезинкой на щеке, и сказать: «Я Вас люблю. Все будет хорошо. Утро вечера мудренее…»

2

Ночью, лежа на спине, лицом к звездам, я понимаю, что Галактика мала, как зоопарк, где Лев не трогает Тельца, Стрелец не целит в Козерога И Дева мочит рукава в ручье, прикармливая Рыб… Общайтесь со своими созвездиями, смотрите в них, как в зеркала. Не бойтесь выходить в открытый космос — лежите ночью на спине, лицом к звездам… Я спрашиваю всех земных наместников Неба — куда девается тот свет созвездий, под которым мы рождены? Почему внутри человека темнеет, разве звезды перегорают, как электролампочки? Я видел Человечество — его лицо Прекрасно, звезды изгоняют из души темноту, в левой руке — любимая с детства скрипка. Но смычок, где смычок — почему в правой руке вместо смычка бомба? И ни то, ни другое не бросить. Вместо соло на скрипке — соло на бомбе? Концерт, на который у каждого есть билет? Богу — богово, а бомбе — бомбово? Человечество, сколько вам лет?! Мало музыки в мире — это чувствуют звезды. Музыки мало, потому и покалывает сердца звездный зрачок. На деревьях рек раскачиваются городов человечьи гнезда. Невозможно представить, что не найдется смычок.

1981

Младший лейтенант Вегин

1

В Словакии, на окраине маленького городка, под красными плитами гранита лежат три тысячи наших воинов. Над каждой плитой — звезда. Зеленые залпы сосен не гаснут над могилами…

Снег мешает прочесть имена. Гранитные плиты забинтованы снегом, Тишина и Свобода — цветы на этих могилах.

Скомкав шапки в руках, мы проходим вдоль обелисков. Звезды, звезды, звезды… Имена под снегом.

Что остановило меня именно перед э т о й плитой? Я смахнул шапкой снег и увидел бронзовые буквы на красном граните: «Младший лейтенант Вегин П. В.»

И только прочитав в третий раз, я узнал свое имя…

2

Это не воображенье — правда врезана в гранит. Как Твардовский подо Ржевом, я в Словакии убит. Над собою над убитым, не имеющий наград, я стою, а на граните: Вегин, младший лейтенант. Смерть солдата, жизнь поэта совмещаются в одно… Или мне за землю эту дважды умереть дано? Я не помню этой пули, окровавившей в бою стриженый висок и тулью лейтенантскую мою. Я не помню этой смерти, но гранит одно твердит, что я в двадцать лет — во цвете лет — в Словакии убит! Совпаденье? Оплошали! Это ж надо так совпасть, чтобы жить на полушарье, за которое смог пасть! Из всего, что я имею, одного не отобрать — то, что я уже умею за Свободу умирать!

3

Когда мы влетели в окопы, когда в рукопашной себя окровавила кровью чужою пехота, мы знали, что следом за нами растерзанной пашней идет, засевая бессмертием землю, СВОБОДА! Я пули не помню, я смерти не помню — последним был грохот меня обогнавшей разгневанной роты, летящей в седьмую атаку, — и следом пресветло по мне и всему полушарию — поступь СВОБОДЫ…

4

Елисейские поля. Прага… Вена… Познань… В обелисках земля — звезды, звезды, звезды… На дорогах запыленных, площадях, в лесах зеленых, как на полевых погонах, звезды, звезды, звезды… Оттого среди окопов несгибаемо стоит младший лейтенант Европа и в мои глаза глядит! Мирно в мире. И лежат по Европе тыщи храбрых к лейтенанту лейтенант — вроде грамоты охранной. Снег синеет. Лес гудит. «И звезда с звездою говорит…»

5

Мосгорсправочная Маруся, пролей свет. Сбился с ног. На тебя молюся — есть иль нет? Тридцать лет почти что Победе. Тридцать лет неделимым валетом — лейтенант и поэт! «Что вы, родственники?» — Маруся золотой поправляет браслет. …И язык не повернулся ей ответить «нет»…

1973

Хлеб 45-го года

Бабы били спекулянта, обладавшего талантом хлеб из глины выпекать. Сверху — корочка румяная, внутри — глина окаянная. Кто сумеет разгадать? Не забуду вкуса глины — вкус обмана и могилы. Сила правды, сила зла бабьи кулаки сплотила. Он лежал, и глина, глина, глина из него текла… Те года уже далёко, но такие хлебопеки, к сожалению, живут в нашей прозе и в поэзии. Это страшно, а не весело. Где вы, бабы? Где ваш суд?

1978

Дом с нарисованным сердцем

На левом углу дома было нарисовано сердце. Кто нарисовал, когда и зачем — не знаю. Я дружил с этим домом с первого класса до первой моей любви. Угол Халтуринского и Обороны. Все ли прохожие замечали, что у этого дома есть сердце? Ночами я слышал, как оно бьется. Мне кажется — оно повторяло сердцебиение моей матери. Зима — лето, зима — лето, зима — лето, седина… Чем дольше живу, тем больше мне хочется нарисовать на рубахе сердце. Мелом — как у того дома, чтобы люди не забывали, что у них есть сердце. И у меня, между прочим. Только теперь понял, что мой дом однажды попросил кого-то из мальчишек обвести мелом его сердце… Жизнь прекрасна, но удивительна. Когда бессонница качает меня на своих руках, я думаю — не болит ли светлое твое сердце, и мысленно прижимаюсь (хоть я и не доктор) к теплой кирпичной стене, мечтая услышать, как оно бьется. Как ты там? — дом с нарисованным сердцем…