Серебро

9

Ужель еще я человек?

Г. Батеньков

От меня отреклись все, кто мог. Дан мне, господи, силы! Но уже отказался и бог. Я пишу из могилы. Начинаю слова забывать. Меркнет разум, и кровь остыла. Да была ль у меня мать, или сразу — могила? Умирать — это забывать. Время словно остановили. Дайте лебедя увидать — я прошу из могилы. Закололся бы ржавым гвоздем, только что-то не допустило… Умер я или только рожден? — я лежу в колыбели могилы. Тем же самым ржавым гвоздем, той же силой, что заслонила, арестантским моим пером я пишу из могилы! А прислушайтесь — «арестант» — слово будто перебродило, получается — «ренессанс». Это слышно только в могиле. Возроди меня, воскреси! Ты одна меня не забыла. Для Поэзии на Руси нет могилы! Ты отверзла свои врата, тело выпрямила, дух вскормила. Словно кончилась слепота. Я пишу из могилы!

10

Был одержим одною страстью — Служить добру сверх меры сил.

Г. Батеньков

Тихая моя, молчальница моя златоустая с невысказанными глазами, спасибо, что нас наказала со всею щедростью русской. Кланяюсь в пояс тебе, родина, за наказанье! Забитая, испитая, но никем не испитая, неуловима, неистребима души твоей тайна. Нашими испытаниями ты себя испытываешь. Облегчи, господь, тебе испытанья! Родина, родина! Мы твой снег окровавили, словно в Грамоте твоей подчеркнули красным ошибки, которые государи твои не исправили. Прощай, родина, и во веки веков здравствуй! Генерал-губернаторы с повадками фельдфебелем, пьющие кровушку вместо чернил чиновники… Родина, родина, какая ты есть, лучше бы тебя не было! Рожи застят лицо твое, кланяюсь тебе в ноженьки. Хорошо, что это выпало нам. Мы стали заслоном тем, кто не скоро, но все же придет по нашим следам красным. Ты не расслышала нас, но вслушайся в их Слово! Тебе и неведомо — какой ты можешь стать прекрасной!

11

Переселюсь из бездны в бездну, сто раз умру, сто раз воскресну, начало сопрягу с концом…

Г. Батеньков

Державный ангел на столпе Александрийской и столпник Даниил, жизнь обративший в жердь, не спорю — простоять непросто, но простите — попробуйте сидеть! Попробуйте писать, не обольстясь бессмертьем, попробуйте писать, когда нельзя дышать, попробуйте прожить, не создавая монумента, и этим монумент невидимый создать! Дыра в Истории равна дыре и Пространстве. Другого способа на белом свете нет — залить дыру металлом, и представьте — появится в Пространстве монумент! Я знаю, что стихи надежней монумента, но все-таки отлейте из руды! Переливать колокола несовременно, тем паче — яблоня дала нормальные плоды!

1980

II

Созвездие отца и матери

1

…И в небе стало светлее на две звезды, две звездных, две черноземных отверстых версты н ас разъединили — и не помогут цветы. Счастливы лебеди, мимо тебя пролетая, Матерь Звезда невиданно голубая, все, что ни делаю — светом твоим поверяю. Перед зеленым, строгим светом Звезды Отца не заслонюсь, не спрячу ночного лица — разве пристало колосьям чураться жнеца? В небе нет времени, не существуют стороны света, звезды не знают зимы, не ведают лета, только к земным своим детям тянутся светом. Певчая птица ловчей не станет уже никогда, но остается матерью — матерь, даже если она звезда, и отцом остается Звезда Отца — навсегда. Кончится время ночное, мы повторимся. Но покуда мы бьемся над разгадкой земной красы, Матерь Звезда дрожит — хватит ли у земли для меня материнства, и смотрит Звезда Отца — какой я земле сын…

2

Волчьи ночи пригодны скорее не для поэтов — для конокрадов. Я две звезды у неба выпрашивал, стал за меня березняк на колени. Что тебе — мало, небо скупое, Лебедя, Девы и Ориона?.. Дай унести две звезды с горизонта. Иму душою, да не рукою… Матерь Звезда со Звездою Отца… Видно, живые звезд недостойны, и остаются пустыми ладони, словно пустые глазницы слепца.

3

Миллионы звезд — высоко, только две звезды — глубоко: не упали в душу — вошли, как два взгляда в меня вожгли. Видит око, рука неймет. Я о двух звездах звездочет. Днем втроем мы смотрим с портрета. Я звено между ними, связной. Но никакой нет возможности встретиться, кроме как стать звездой…

1979

Оберег

Подвели к вековой березе, посмотреть велели наверх, где просвечивал красной слезкой древний камешек-оберег. Где взяла ты его, береза? Меж космических вех журавли его, что ли, сбросили? Расскажи, оберег! В 41-м горела Псковщина и стонала святая твердь, но, поруганная и беспомощная, не хотела она умереть. Шла на запад колонна пленная, бабы с девками шли. Где прошли их ноженьки белые — там рдяные цветы взошли. И одна из тех псковитянок упросила конвойных зверей, чтобы ей разрешили оставить на березе ее оберег. Его мама носила и бабушка, а давным когда-то давно — как рассказывал дед — его батюшку уберег на Бородино. Забралась она, светловолосая, на вершину, где соловки, оберег надела березе: «Ты мне родину сбереги!..» Щелкнул немец из парабеллума, и слетела она навек окровавленной птахой белой… А над ней висел оберег. Время к горю радость примешивает. Ты, береза, и ты, человек, не забудем расстрелянных, не забудем повешенных этот страшный наш оберег. Постою у березы, беретик молча скомкаю. Век наперед не снимай, прошу, оберега, чтобы родину оберег. Пусть поют соловьи немыслимо, листопады пускай и снег, и Россия на дереве жизни — красный камешек-оберег.

1978

Ангелина

Не важно, что спина бела, — спиной я к печке прислонился. Ни разу — хоть не застудился — не требовалось так тепла. Труба гудит, дрова трещат, душа отозвалась теплыни. Охотники у Ангелины по-ангельски на печке спят. (А волки пестуют волчат.) — Что, Ангелина, жизнь твоя? — Что жизнь моя? Что было — сплыло… На памяти одно — рубила дрова да эту печь топила, там не дрова — там жизнь моя. (Дом Ангелины — теплый кров застигнутым в ночи метелью. Я здесь живу уже неделю. Отогреваюсь.) — А… любовь? — Пыла любовь… был и залеточка. Пора стояла золотая — ходила я в невестах летчика, счастливая и молодая. Прилетал мой голубочек из-под самых облаков, да военный «ястребочек» отобрал мою любовь… (Вижу фото на стене — молодая, с белым бантом, Ангелина с лейтенантом.) — Не достался мне… Войне… Замерзала, вся душа леденела… Всяко было. Молодость свою сожгла — печку письмами топила. Печку письмами топила, все глядела на огонь, все глядела, как горела моя первая любовь… Ангелина, Ангелина, если б все наоборот! Да судьба неумолима. Печь гудит. И жизнь идет. Ангелина, золотая, жаль, что красок и не взял — я б волшебными цветами печь твою разрисовал, чтобы знала, Ангелина, цвет нездешне голубой, а не только розы дыма над заснеженной трубой!..

1972

Кэтрин Гилмор

В Ольстере, Ольстере, Ольстере девочка родилась. В маму стреляли монстры. Пуля в ней прижилась. Что моя лирика, господи, если такое в Ольстере? После такого со звездами наедине оставаться совестно. Совестно, совестно перед звездными цивилизациями! Что же вы сделали, взрослые, в Ольстере? Было ли это на свете и сколько еще будет, чтоб нерожденные дети мать заслоняли от пули? Вырастет девочка Ольстера, спросит ее любимым: «Что это — оспинка?» — «Нет, это меня убили…» Живи, девчушка, посмертно! Такое в мире бывает, но дети, как и поэты, к счастью, неубиваемы!

1977

Дневники

Ведите дневники, не будьте простаками. Равно как рыбаки, удите дни за днями. Веденье дневника не требует таланта, хотя похоже на гранение брильянта. Не корчите судью над временем вчерашним, пишите жизнь свою, все, что сочтете важным. История души любого человека не может жить в глуши Отечества и Века. Нельзя солгать на час — зачтется все посмертно. Слагаемая часть истории столетья — дневник, где сплетены сильней, чем корни, даты. Во имя седины пишите вашу правду. На чердаке найдут и отряхнут от ныли, прочтут, замрут, вздохнут и скажут: «Люди были…»

1971

Кольцо Маяковского

Выйдешь на Маяковке — капли на проводах, словно цветы в упаковке — женщины в дождевиках. Циркульный Маяковский, как соотносите вы радиусы глобуса и любви? Жил-был, говорят, человечище, авторитетно басил… Да золотое колечко на безымянном носил. Там — более, чем на супружество, болью для губ по бесконечной окружности буквы — ЛЮБ. Читайте, как вас учили: слева — направо, или взгляд уподобьте сверлу, выходит одно — ЛЮБЛЮ… В одном виноват он — колечко такого размера, что из нашего человечества не может носить никто. В таких до сих пор нехватка. На этом я закруглю, поскольку летит по экватору немеркнущее ЛЮБЛЮ.