Серые братья

Аббат, сокрушённо покачав головой, вышел.

Иероним вскочил с кресла и заметался по кабинету, бормоча сам себе:

– О, как прав был тот, кто явился рогатой тенью! Этот Солейль чрезмерно опасен. «Упразднить и предать суду»! Да, его нужно убить. Где эти проклятые посланцы Вадара с их ядом? Сколько мне ещё ждать? Ведь аббат, очевидно, медлить не будет! Что если он вдруг выступит с проповедью, и эта проповедь дойдёт до горожан, до еретиков и их родственников!! Толпа – безумна! Ведь всех работников трибунала сожгут самих, – и не сожгут даже, а разорвут на клочки по дороге к костру. Истинно – очень, очень опасен.

Он замолчал, подошёл к столу, сел и достал мелованную, для важных посланий, бумагу.

– Хорошо, что он решился писать в Ватикан. Глупец. Уж там-то знают, как затыкать опасные рты. Но, если спросят – «как ты, Иероним Люпус, допустил?»

Иероним выбрал хорошо обрезанное перо, обмакнул в чернильницу и стал крупно, красиво писать, стараясь выдержать стиль папских энциклик:

«Событие ужасное, говорить о котором отказывается язык и писать о котором не поднимается рука, осознание которого ввергает в обморок, всего лишь мысленное воспроизведение которого вызывает рвоту, конвульсии и лопанье глаз, событие подлейшее и исполненное чудовищной наглости, деяние бесовское – и хуже ещё, за пределами бесовского, проклятое, отвратительное, сверхпреступное обнаружилось у нас, в массарском инквизиторском трибунале: один из наших работников, осквернив пресвятое имя католической Церкви, опачкав, растоптав и изгадив его, заявил нам о том, что святая римская инквизиция должна быть упразднена, распущена, уничтожена, а святые отцы, руководящие ею, обязаны быть преданными суду…»

Гнев одиночки

Спустя несколько дней аббат снова появился у дверей кабинета Вадара. Но двери оказались замкнутыми. Сидящий в небольшой приёмной брат Гуфий встал из-за конторки и поклонился.

– Где же Иероним? – спросил его аббат, безуспешно подёргав запертую створку двери.

– До завтрашнего вечера – он в провинции, – почтительно ответил Гуфий. – Составляет реестр еретиков-иудеев.

– Кто этот обвиняемый и где он находится? – спросил аббат, подав Гуфию лист бумаги.

Тот взял и вслух бегло прочёл:

– «Инквизиция везде и всегда преследует только свои интересы. В мире сложилось так, что на очень маленькое число богачей приходится огромное число бедных. Но, если обратиться к тем, на ком остановила свой смертельный взгляд инквизиция, мы увидим совершенно обратное: среди обвиняемых очень мало бедняков и, напротив, огромное число людей состоятельных. Деньги – вот истинная цель трибуналов, а вовсе не борьба за Веру и Справедливость. Посмотрите, как много обвинено в колдовстве и сожжено красивых женщин – только потому, что их красотой преступно и тайно наслаждаются инквизиторы. Прошло несколько веков, и вот – во всей Европе не встретишь красивого женского лица! Заметьте: в Испании и Португалии почти нет процессов над ведьмами. Что же, там ведьмы отсутствуют? Почему? Вода там иная? Или там воздух иной? Нет. Просто там иной интерес у святой инквизиции. Там она занята преследованием богатых иудеев и мавров, пусть даже и перешедших в христианскую веру»…

Гуфий перестал читать, суетливо свернул трубкой лист и, не зная, что с ним делать, стал бегать взглядом по стенам приёмной.

– Откуда… Где ты это взял, брат Вениамин? – наконец спросил он.

– В протоколах. Кто этот обвиняемый и где он находится?

– Он… Он был до недавних пор в тайном узилище, но сейчас брат Иероним его перевёл в камеру-клетку. Это секретный узник, и все протоколы его допросов находятся у главы трибунала, а не в архиве, и про него запрещено говорить и произносить его имя.

– Мне нужно видеть его.

– Невозможно. И Сальвадоре Вадар запретил, и Иероним, уезжая, выставил возле входа в новую тюрьму круглосуточную охрану.

– Мне нужны все остальные протоколы его допросов.

– Но они… там. В кабинете. Который заперт. Вернётся Иероним – только тогда. Ключи – лишь у него и у Вадара…

– Вот как, – ответил, задумавшись, хмурый аббат. – А чьи приказания выполняют жители города?

– Того, кто несёт инквизиторский жезл.

– А где сейчас этот жезл?

– Так ведь там же, в кабинете Вадара. Который заперт…

– Это я уже слышал. Вот что, брат Гуфий. Ты помнишь, что я – официальный заместитель главы трибунала?

– О да, конечно, – склонился в низком поклоне Гуфий.

– И ты подчиняешься мне?

– Несомненно…

– Тогда слушай распоряжение. Я намерен инспектировать кандалы у заключённых и запоры на дверях камер.

– Кроме новой тюрьмы? – торопливо подсказал Гуфий.

– Кроме новой тюрьмы. Найди и приведи сюда кузнеца.

– Слушаюсь, брат Вениамин.

Гуфий торопливо ушёл, кляня себя за то, что попал меж двух огней, и так же торопливо вернулся. Вместе с ним пришёл бледный от страха кузнец.

– Вот, – отдуваясь, толкнул кузнеца Гуфий, – заместитель главы трибунала аббат Солейль.

Кузнец, громыхнув мешком с инструментами, повалился на колени и склонился, коснувшись лбом пола.

– Гуфий, – сказал аббат, – мне ещё нужен часовщик.

– Часовщик? – недоумевающе переспросил Гуфий.

– Да. Отыщи в городе часовщика и тоже приведи его сюда.

Гуфий, склонившись ушёл. Аббат, выждав время, подошёл к кузнецу, тронул его за плечо. Помог встать.

– Я, – сказал он как можно беззаботнее, – потерял ключ от своего кабинета. Ты своими инструментами сможешь открыть?

Кузнец, поняв, что его привели сюда не по обвинению в ереси, тяжело задышал, незаметно и быстро перекрестился. Торопливо подошёл к двери, посмотрел.

– Если, – уверенно сказал он, – аккуратно, без следов – то за полчаса. Если грубо – то за минуту, но тогда замок нужно будет менять.

– Давай грубо. Времени нет.

Через минуту, отложив в сторону молоток и кованную клешню, кузнец распахнул дверь.

– Подожди меня здесь, – сказал аббат и вошёл в кабинет.

Он прошёл к столу, сел в высокое кресло. Вытянул из стола ящик, второй. Нашёл, наконец, то, что искал. Поднял в руке и как бы взвесил в воздухе тонкий инквизиторский жезл.

В том же ящике лежало несвёрнутое письмо, и аббат машинально всмотрелся: «Событие ужасное, говорить о котором отказывается язык…»

– Вот, значит, как, – задумчиво произнёс аббат. И добавил: – Значит, до завтрашнего вечера?

Он решительно встал, вышел из кабинета и приказал кузнецу поменять замок. Сам же торопливо покинул здание трибунала и вышел в город.

В своей объявленной войне безумного одиночки против великой, занявшей полмира «святой» инквизиции он воспользовался её же гнусной силой. Придя в торговую лавку суконщика, он, вытянув жезл, потребовал весь имеющийся в наличии чёрный шёлк. Потом переправил шёлк к нескольким портным и распорядился шить инквизиторские балахоны. Затем, зайдя в дом к одному из «родственников», приказал собрать десятка два человек. Когда светские помощники инквизиции собрались, он, подняв жезл, сообщил им, что готовится побег нескольких еретиков из тюрьмы трибунала. Нарядил «родственников» в инквизиторские одежды, вооружил их отобранными в магистратском цейхгаузе алебардами и привёл в трибунал.