Шепот звезд
Шрифт:
– Ты еще скажи, что летал с Громовым. Не поверят. Я отлетался в конце тридцатых, когда тебя на свете не было.
– Но... но...
– Об остальном молчание, друг мой. История авиации не должна знать о наших с тобой безобразиях.
– Что ж, буду молчать. Но поверят, что таскал вашу сумку?
– Если будешь очень убедителен. Жалко, что стюарда оставили, - сейчас бы он нам чаю подал и хлебца.
– Могу... это... знаю, как включать, - забасил Иван Ильич.
– Эх, Иван Ильич, - улыбнулся Махоткин.
– Что бы мы без тебя делали! Ну, ступай. За приборами контроля работы двигателей
– В самом деле, буду молчать, - сказал второй пилот.
– Если скажу, что был вторым пилотом у Махоткина, скажут, что у меня мания величия.
– И об этом случае... Ну, что я показывал дурной пример молодежи, никому не рассказывай. Что здесь было? Говори так. Ты запустил двигатели и ждал своего любимого командира, а он, бедняжка, не мог пробиться сквозь разводья. Он бегал по берегу образовавшейся реки, ломал руки, плакал... И ты вынужден был взлетать, чтобы спасти технику. Что-то Иван Ильич застрял. Что с ним? Прилег отдохнуть? Что ж, это хорошо. Сколько он не спал по-человечески? Не могу сосчитать.
Глава четвертая
В воскресенье Николай Иваныч увидел на рынке Серафимовну - та хотела скрыться, но он нагнал ее.
– Чего бегаешь?
– спросил он.
– Ты ведь заметила меня.
– Вот еще!
– Читала газеты?
– спросил он.
– Что такое?
– Ты что, ни газет не читаешь, ни ящик не смотришь?
– Смотрю иногда...
– Оказывается, Бог есть.
– Раньше сомневался?
– Гаденыш Сеня наказан. Из мелкого газетного пачкуна его превратили в безобидного смешного дурачка.
– Неужели?
– удивилась Серафимовна.
– Может, Иван Ильич? Он если ударит, то станешь дурачком.
– Ты что, не знаешь разве, что он на льду? У него алиби.
– Выходит, что ты все-таки отправил его в эскадрилью, - печально вздохнула Серафимовна.
– Ну ты даешь!
– Ты о чем?
– Сам говорил, что это гробовой вариант.
– Я не отправлял - он сам отправился.
– Ты кому уши трешь? Ты мог запретить. То есть не разрешить.
– Я отбил радиограмму с запретом поднимать самолет в воздух - там в самом деле вариант хреноватый.
– Растолкуй мне, дуре.
– А-а, это долго объяснять.
– Можешь не объяснять. И ежику понятно, что ты подставил отца. Из ревности подставил.
– Дурища! Как я мог его подставить?
– рассердился Николай Иваныч, чувствуя, что в словах жены правда, которую он скрывал и от самого себя.
– Сам знаешь, что подставил. И не коси под дурачка. Ты его отправил на гибель из-за меня. Тоже мне дуэль! Нет в этой дуэли благородства. Дантес ты, вот и все! Слушай побольше сплетни! Я знаю, откуда все пошло, - от Соньки.
– Ты про что?
– спросил он, смутившись.
– Ну тебя в болото! Я дурища, а понимаю твои коварные замыслы. Твой отец ни в чем не виноват. Ни перед тобой, ни перед Богом. Запиши это.
– Не говори чепухи. Нашла Дантеса, умная голова! Да, на ледовой базе трудно, но он не боится трудностей. Он привык их преодолевать... Но все-таки кто из Сени сделал дурачка? В газетах и по ящику такой нефильтрованный базар поднялся!
– воспользовался он лексикой бараков.
– Перечисляют убитых журналистов, борцов будто бы за правду, а у каждого в
– Бог все видит. Нельзя ему было цеплять...
– Серафимовна решила, что разумнее будет, если она промолчит: кто много говорит, тот и проговаривается.
– Еще одна смешная история, - заговорил Николай Иваныч.
– Не знаю, слышала ли. Соньку затопило. Прибежала ко мне, просила хороших слесарей. Я ей говорю: "У меня не хорошие, а очень хорошие слесаря, но... не по этой части". Она мне: "Как вы ненавидите нас!" - "Вы со мной стали говорить на "вы"!" Она считает, что ей это подстроили: во всем доме система в порядке, а у нее все трубы вдруг полетели. Но следов злоумышленник не оставил никаких. Есть Бог - и не спорь.
– Не спорю. Это Бог-Отец.
– Старухе и помыться нельзя: отключена секция, меняют трубы, пьяные сантехники наживаются. Ей пришлось тряхнуть своей мошной с зеленью.
– Что ж, раньше другие были в подобном положении, а она вся в белом, пусть почувствует, каково быть как все. Ладно. Прощевай. Надеюсь, будешь счастлив со своей консерваторкой - она тебе чего-нибудь на фортепьянах сбацает.
– Ты о чем?
Серафимовна сделала вид, будто играет на фортепьяно, тряся патлами и изнывая в творческом экстазе.
– Ладно. Увидимся, - сказал он, понимая, что жена в игриво-ехидном настроении.
– На том свете, - буркнула Серафимовна.
Пошла прочь, подняла руку над головой, пошевелила пальцами.
Села на скамейку у пруда с утками и задумалась. Ей было о чем думать. Совсем недавно выяснилось, что она никакая не Серафимовна, а Борисовна. Но это известие и известие о том, что Иван Ильич на льду (ей в голову не могло прийти, что старик в опасности, а обвиняла мужа в предательстве единственно ради выхода своим чувствам), были ничто перед главным событием, которое перекрывало все остальное: врач сказал, что она в интересном положении и беременность развивается нормально.
Как Колька не заметил рыжих пятен на ее лице? А-а, он ни хрена в этом не понимает.
Глава пятая
– Авантюристы, разгильдяи, самоубийцы!
– бушевал Николай Иваныч в своем кабинете в присутствии единственной слушательницы и зрительницы - секретарши Нины.
– Могли угробиться!
– Победителей не судят, - улыбнулась Нина.
– Рано называть их победителями. Взлететь-то взлетели, а как сядут? Летели бы хоть с выпущенными шасси... Знаешь ли, что после самых незначительных работ на шасси самолет положено вывешивать на подъемниках и проверять?
– Там не было подъемников.
– Сама знаешь, что такое русский ГОСТ; без подгонки никакая деталька не встанет на место, надо подгонять.
– Передали, что расчетное время прибытия через четырнадцать часов, сказала Нина.
– Я останусь здесь. Не впервой.
Как раз по телевизору, включенному по случаю позднего времени, выступал усатый, ломающий из себя интеллектуала диктор.
– Прости нас, Сеня, что мы еще живы, а враг гуляет на свободе, но...
Николай Иваныч убрал громкость.